Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

а вот музыки Гидфа и Тиди не слышали никогда. Звонари уже лет десять как умерли, и было решено, что в случае опасности колоколами будут заведовать патрульные, а это означало лишь продление их беззвучности. Только однажды какой-то обалдуй-новобранец решил потрезвонить смеха ради. И хотя дети слышали звон впервые в жизни, родители организовались на удивление быстро, так что все успели скрыться в подземелье раньше, чем истекли отведенные на это минуты. Хулиганство возымело эффект репетиции воздушной тревоги, которую решили время от времени объявлять без предупреждения. Болвана же, поднявшего ложный кипеж, на неделю отправили в подземный карцер, но старшие после этой выходки стали поговаривать, что настали последние времена. Кое-кто из стариков даже заявил, что раньше за подобные проступки вполне справедливо казнили. Как будто в Бове, где люди и так начали умирать чаще, недоставало новых смертей.

И все же, пока была жива старая Иданна, никто не решался открыто глумиться над законами. Она так и не вышла замуж, взяв на себя обязанность до конца дней скорбеть по Чинбу, Чинцу, а затем и Дэю, словно они трое и были ее погибшими мужьями. Неведомо как прознав о преступных проповедях Найда, она пришла на одно из вечерних сборищ молодежи, спросив, помнит ли кто-нибудь из этих любителей путешествий, чем закончился выход Чинца в степь. Ее появление на волейбольной площадке возымело столь сильный эффект, что Найду пришлось с виноватым лицом оправдываться, что ни у кого и в мыслях не было покидать Бову, и мало от чьих глаз укрылось, насколько жалко выглядел этот лгун рядом с могучей колдуньей. Иданна оставалась воплощением старого, героического поколения, пусть и потрепанного временем, но все же полностью не растерявшего своего приводившего в трепет величия. А что до всклокоченной внешности, то, кажется, старуха даже гордилась ею, словно боевыми шрамами, свидетельствовавшими о пережитых сражениях.

Кажется, она была такой же старухой со складчатой змеиной кожей и ветвящимися вокруг глаз морщинами, еще когда он ходил в школу, но Найд и сейчас должен был терпеть ее самоуправство и подчиняться ее командам. Смерть словно уже давным-давно вытащила из ее тела все, что было необходимо небытию, и по какой-то ошибке оставила ведьму блуждать по смутной земле. Боже, как он ненавидел гримасы этой карлицы с пробуравленными временем надрезами на щеках! Как он презирал ее сдавленный отрывистый голос – к несчастью, она постоянно что-то бормотала, далеко не все было ясно, и этот бубнеж был больше похож не на речь, а на какой-то неразборчивый треск вроде бульканья кипящего масла. Ее тело напоминало сухую, растрескавшуюся скорлупу, непостижимым образом продолжавшую хранить ядовитый орех. Да, злобы в ней все еще было предостаточно, казалось, что только она и способна разорвать это ветхое тело и тогда прямо на глазах Иданна рассыплется, как уродливая скульптура из высохшего песка, как истлевшая бумага, как пирамидка из пепла. А что, если эолы давно уже захватили ее тело, но все никак не могут вырваться изнутри? Вдруг, умерев, старуха выпустит их и уничтожит всех жителей Бовы? Найд, не подозревавший, насколько некоторые из этих фобий совпадали с маниями самой Иданны, и вправду все еще боялся ее сурово-спокойного взгляда.

И хотя для нового поколения она была лишь старицей, когда-то лицезревшей смерть Чинба, а теперь бесконечно рассказывавшей об этом, вычеркнув из своей биографии все промежуточные этапы между детством и дряхлостью, и пусть Иданна куда больше была похожа на тех, кого раньше называли пациентами психиатрических клиник, чем на тех, кого именовали ветеранами, а в своих монологах перескакивала с темы на тему, теряя смысловые связи между фразами, путала даты, легко ошибаясь на десятилетие, все же в какой-то момент слышавшим ее твердый, сухой голос становилось не так важно, какие именно слова она произносит. Всех притягивало то невидимое раскаленное ядро, вокруг которого кружились безумные речи, и, несмотря на то что никто не смог бы определить эту скреплявшую бред сердцевину, те, кто вслушивался в бессвязное бормотание, чувствовали, что оно сшито какой-то неизъяснимой силой, отсутствовавшей в речах Найда. Сперва казалось, что вся она воплотилась в этом декларирующем голосе, придатком к которому стало ее дряхлое тело. Но по мере того как Иданна извергала обрывки яростных проклятий, воспевала пещеры, перезвоны и пламень, а ее беспокойные, полуслепые глаза начинали вращаться, наполняясь чарующим свечением, сгорбленная спина распрямлялась, растрепанные седые лохмы, которые уже не хватало сноровки собрать в узел, развевались в разные стороны, коричневатые складки на подбородке и шее натягивались, как парус, и, кажется, даже изрезавшие каменное лицо морщины чуть-чуть разглаживались, отчего кожа ненадолго переставала походить на потрескавшуюся степную землю. Лишь когда она уходила, Найду с большим трудом удавалось вернуть внимание окружающих, и тогда им опять казалось, что в его набиравших уверенность словах есть своя правда. А ярданги в степи продолжали рассыпаться и уносили с собой в землю прежнюю Бову.

Потом все опять сменялось знакомыми с детства блужданиями по длинным коридорам гигантского лабиринта. В пещере, под отсутствующим небом мысли сжимались и словно закрывались, становились полумертвыми, заворачивались в камилавки темноты, в пожухлые коконы, расщеплялись, разум словно затормаживался, леденел, покрывался дрожащими пятнами, начинал казаться умственной отсталостью. Готовясь окунуться в холод сна, пациенты подземной больницы занавешивали свои палаты засаленными ширмами из старых штор, пододеяльников или платьев, отвоевывая себе немного личного пространства. Впрочем, за эту завесу легко мог в любой момент заглянуть проходящий мимо полоумный сосед, обратившись с каким-нибудь бессмысленным вопросом, и чувство отгороженности мгновенно улетучивалось. Это темное место, служившее убежищем, одновременно таило в себе какую-то необъяснимую угрозу – в неуютном полумраке, пропахшем сыростью и обреченностью, сложно было чувствовать себя в безопасности.

XXIV Бездна взгляда

Сероватый листок бессмертника свернулся, став немного похожим на свиток, который сжимали маленькие пальцы. А крохотный сверток замер в левой руке ребенка, точь-в-точь как сам ребенок – в руке матери. Кстати, его никогда не волновало, что́ именно запечатлено на этой скрученной бумажке – детский рисунок или какая-то история, а может быть, совсем ничего, и в действительности сувой оставался пустым. Может быть, все было задумано так, что как раз тот, кто смотрит на них, должен был решить, что́ именно написать на этой грамоте. Иногда он останавливал глаза на детском, но в то же время взрослом лице, на крохотной ноге, высовывавшейся из-под светлого подола, похожего на материнский, только ребенок сидел с непокрытой головой, а потом он (смотрящий, не ребенок, – впрочем, смотрящий ведь тоже был ребенком) снова переводил взор на нее, вернее, это ее глаза замыкали на себе его взгляд. Мерцание каймы, обрамляющей лицо, передавалось ее глазам, а они словно думали разом две мысли, обе – невыговариваемые. Да, из ее скорбных глаз смотрели сразу два человека, как если бы младенец не сидел на ее коленях, а выглядывал изнутри утробы, еще не родившийся. И таким же младенцем чувствовал себя смотрящий. Рот матери всегда был немного приоткрыт, будто силился произнести что-то, но колдовство, заставившее ее замереть, не давало пошевелить губами. Может быть, как раз эти невыговоренные слова и не успели начертать на свитке. Может быть, на эту невысказанность намекала и геометрия их жестов – пальцы ребенка и кисть ее немного вытянутой, как бы умоляющей понять что-то правой руки.