Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

Затем последовал исход в катакомбы тех немногих, кто выжил. Настала подземная эра. Годы, когда дневной свет был отобран у людей. Но новая эпоха стала борьбой за его возвращение. Она казалась бесконечной, хотя в действительности правление Чинба продолжалось лишь одно десятилетие. Ничтожный срок, если задуматься, но чаще всего как раз нескольких интенсивных лет достаточно, чтобы легенда сложилась. Тогда же нашли преемника. В те же годы родилась Иданна. Ей было всего десять лет, когда погиб Чинб, но она хорошо запомнила тот день или, во всяком случае, хорошо научилась рассказывать о том, как он запал ей в память. Похоже, именно с тех пор она и носит траур в память о герое, не позволившем городу сгинуть в воронке смертоносного сквозняка. Иданна в трауре с самого детства. А сегодня она – последняя из тех, кто видел вождя живым. Но не будем забегать вперед (твердим так, словно это возможно). Итак, гибель первого вождя. Иданна клялась, что в красноватом тумане его расхристанная плоть мерцала неистовым свечением. Или, наоборот, его тело, как могучий магнит, притягивало к себе весь окружающий свет. И она навсегда запомнила это цепенящее, сплетенное в тугой узел сияние. Чинцу к тому времени успело исполниться девятнадцать, но он почти ничего не рассказывал. А молчаливому Шиме уже стукнуло пятьдесят – он был одним из немногих, кто помнил все четыре этапа истории Бовы: безопасные дуновения, безветрие, жизнь в катакомбах и колокольный звон. Впрочем, мы обещали не торопиться*. Со смертью Чинба подземная жизнь не претерпела больших изменений. Она продолжалась целых семь лет, то есть почти что еще одно десятилетие, но на этот раз тянувшееся вымученно и неспешно. Пока Чинц не положил этой скуке конец на великом соборе в турбинном зале. Оказалось, что после семи лет его молчания в степи на расстоянии семи километров от центра Бовы должны были появиться семь спасительных сирен, словно гул каждой из них обязан был восполнить один год тишины. Эти цифровые совпадения способны впечатлить (если, конечно, мы ничего не путаем). На смену строительству тоннелей пришло возведение звенящей изгороди.

И вот все изменилось. В который раз. Эолы никуда не ушли, но тягучий, протяжный звон надежно защитил город. Нападая на Бову, порывы ветра с особой яростью раскачивали колокола, считая их главными виновниками своего поражения. Но тем самым они лишь множили спасительный набат. Люди разогнули спины, глаза начали привыкать к свету, а старики подтверждали, что жизнь стала похожей на прежнюю. Если бы не казнь Омо и Цео, омрачившая новое существование, эти так быстро пролетевшие, но в действительности долгие годы (целых четыре десятилетия, кто бы мог подумать) можно было бы назвать благополучными, а Чинца – спасителем. Увы, он не выдержал испытания властью. Или, может быть, эта туча неприметно нависала над ним с самого начала. Кое-кто заметил (или, вернее, уверял в этом позже), что после смерти нарушивших правила патрульных в Чинце словно что-то надломилось. Может быть, поэтому он в конце концов и решил встретить смерть в степи. Никто бы точно не поручился, была эта гибель запоздалым раскаянием или, наоборот, окончательным отемнением ума.

Здесь история замыкается. Бова снова вернулась в эпоху тревожных предощущений. Произошло нечто невероятное. Никто не мог этого предполагать: после смерти Чинца ветер опять исчез. Словно вождь унес его с собой. Словно ему удалось наконец довершить схватку с врагом, затеянную когда-то Чинбом. Или, наоборот, ветру нужно было забрать вождей. Зловещему предположению не хотелось верить. Хотя Дэй и Иданна сохранили авторитет старейшин, всем (включая их самих) было без всяких обсуждений ясно, что на месте вождя образовалась пустота. Дэю исполнилось семьдесят, и он осознавал, что уже поздно принимать бразды правления. Мудрым взглядом он продолжал следить за работой патрульных и звонарей, но в отсутствие эолов все это начало превращаться в формальность, и потому законами день ото дня начали все больше пренебрегать. Влюбленные беззаботно ворковали, сидя под мглистым небом, не обращая внимания на подшучивания окружающих. Детские игры стали более шумными, а совершеннолетним теперь даже разрешалось на несколько часов задерживаться после темноты. Лишь ночевать все по-прежнему были обязаны в катакомбах, на полное возвращение к наземной жизни еще распространялось старое табу. Не соблюдавших это правило наказывали двухнедельным заточением в подземелье, и эти беспросветные дни тянулись теперь бесконечно долго, ведь казалось, что безопасная наземная жизнь бьет ключом, так что запрет нарушался крайне редко и, как правило, без всякого умысла – люди просто ненароком засыпали, сидя под открытым небом после рабочего дня, а потом сетовали не столько на суровость наказания, сколько на собственное неразумие. Поэтому почти каждый вечер все покорно спускались в катакомбы, укладывали младенцев в корзины, а затем и сами ложились на старые нары, задергивая неказистые портьеры и наблюдая, как соседские лампочки гаснут одна за другой, как ползучие пятна темноты истребляют последние блики света. Во сне люди шевелили пальцами и губами, тяжело дыша. Когда кто-нибудь умирал, по коридорам растекались шипящие кривотолки. Общество – даже в изувеченном виде – сохраняло свои главные приметы.

Патрульные, чья работа практически утратила смысл, теперь завидовали обычным горожанам – ревновали бывшие герои едва ли не так же сильно, как когда-то те, кто не имел возможности выйти из подземелья, мечтали оказаться на месте ежедневно выезжавших в город. Патрульные по-прежнему работали посменно, и все их дежурство превращалось в бесконечное ожидание выходных – тех беспечных дней, когда, хорошенько выспавшись, они наконец выйдут на свежий воздух из душных автомобилей и займутся повседневными делами. Никакой гордости за свое ремесло они больше не ощущали. Сторожа, отвечавшие за журнал смены караула, бездельничали и, нарушая устав, то и дело отлучались, так что от былой дисциплины не осталось и следа. Но еще хуже пришлось звонарям. Эолы не возвращались, а трезвонить попусту по-прежнему было запрещено, ведь это могло спровоцировать панику. Если раньше Тиди и Гидф сочиняли новые ритмы, которые позже удавалось оживить в звоне во время пятиминутных тревог, то теперь все их композиторские таланты были погребены бесконечной тишиной. Полосы седины в их бородах расширялись, но из-за запрета на шум у звонарей толком не было даже возможности передать свое мастерство следующим поколениям, так что они даже подумывали – впрочем, нет смысла перегружать летопись их роптаниями. Возможно, главная беда заключалась в том, что после ухода эолов исчезло и нечто, придававшее жизни ясность. А однажды престарелый Дэй сам забрался на колокольню, чтобы удостовериться в том, что веревки не истлели, и по неосторожности сорвался вниз, разбившись о булыжники мостовой. Смерть показалась жуткой, на площади в этот час еще не закрылся рынок, и Дэй свалился с неба словно туша, готовая к освежеванию. Люди вскрикнули и замолчали. Почему-то вдруг стало ясно, что время Бовы остановилось. Теперь им оставалось только привычное, вечное подлатывание до неузнаваемости изменившегося – но все-таки не уступившего места новому – мира, будущее которого заключалось в нескончаемом и безнадежном ветшании. Да, вопреки наладившейся наземной жизни ничего не обновлялось. Дело в том, что Бове нужен был свежий миф, почти все подсознательно