Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

решаюсь раскрыть глаза, лишь слегка приотворяю веки, пытаясь разглядеть что-то сквозь узкие, словно прорезанные тонкой бритвой щелки. Хотя что тут разглядывать? Как будто ныряешь в сажу. Так начинается каждое утро. И я рад, что Ея ничего не знает об этих кислых пробуждениях, похожих на всматривание в старое ведро, наполненное мазутом. Это мой единственный повод для ликования. Настоящее счастье оттого, что она не успевает взойти на ступеньки. Я не хотел бы ненароком утащить ее сюда, в эту замедляющую дыхание сырую тесноту. Да, я ужаснусь, если и ей вместе со мной придется смотреть на мерцание капель, смутные изгибы сводов, на лучи, проступающие из-за пыльной занавеси, на пауков, свисающих с потолка на своих склизких тросах. На сгорбленные фигуры, виднеющиеся за перекрестьями подпорок и перил. Не придется вслушиваться в нестройные, приглушенные, смазанные звуки, знаменующие начало (вернее, повторение) каждого дня. Если я чему-то и могу радоваться, так это тому, что она не застала нынешнего нескончаемого кошмара. Иногда чувствую, что просыпаюсь еще до того, как глаза раскрылись. Собственно, разница не столь велика. Пространство моей ниши заполняется гулкими, скверными шорохами. Словно кто-то начинает шептать мне на ухо неразборчивые слова на странном наречии, чем-то напоминающем мой родной язык. Или я уже забыл его и не узнаю даже простейших обращений? Что за отрывистые, варварски-сонорные выкрики? Может быть, они бесчисленное количество раз повторяют мое имя, издевательски коверкая произношение – так, чтобы я не сразу догадался, что окликают как раз таки меня? Прикрываю глаза, и мне мерещится тусклый свет, отбрасывающий невнятные, журчащие тени: колыхаясь и изгибаясь, они копируют движения своих хозяев. Потом пропадают, и их место занимает плотная темнота. Мои руки сперва движутся замедленно, как у сомнамбулы, но вот уже пальцы начинают протирать глаза, чтобы избавить их от застывших вспышек сновидения. Да, сперва просыпаться совсем не хочется, но затем все меняется, и как раз обрывки сна начинают причинять боль. Как занозы, загнанные под кожу. Моя полусонная сентиментальность становится неуместной, избыточной, даже постыдной. Здесь для нее давно нет свободного пространства. Но все же, хоть под землей и жутковато, тут присутствует чувство надежности. Наши родители своими руками выстроили это гигантское убежище, и мы еще не до конца знаем цену их подвига. Теперь мы уходим сюда только ночью, и, конечно, это не сравнить с тем, что перенесли они, проводившие здесь долгие годы. Эхо их голосов еще колышется в тоннелях, их заклинания продолжают оберегать нас от опасности. Ночью эти низкие своды защищают куда лучше, чем черное небо над степным окоемом, притворяющееся гротом, увеличенным до немыслимых размеров, а на самом деле таящим смерть. К тому же столько лет рядом со мной просыпался ребенок, которого я поручился вырастить. Мой сын, он уже почти взрослый, я на целых сорок пять лет старше него, и мое ручательство все еще со мной, я все так же привязан к нему и ничего не могу поделать с бередящей все внутри привязанностью. И пусть подземные нары больше напоминают тюремные шконки, так даже лучше для дисциплины. А она необходима. Уверен, для нас нет ничего важнее. Только благодаря правилам все сохраняется на своих местах и не обрушивается, убери правила – и жизнь рассыплется, сгинет. Порой с ужасом думаю, что люди нашего поколения – последние, кто понимает это. Нынешние слишком изнеженны, они привыкли к защищенности, они устали и обленились, они хотят вернуться к той беспечности, из-за которой все мы когда-то чуть не исчезли как вид. Мы уважали и чтили старших, а теперь их принято считать дремучими болванами. Какая чудовищная неблагодарность! Пусть даже у Иданны и вправду не все дома, это ничего не меняет. Да если бы не Чинц, у молодых не было бы ничего из того, чем они дорожат, а если бы не Чинб – не было бы их самих, но они, кажется, даже позволяют себе тайком подсмеиваться над вождями. Какое горькое, неосмысленное противоречие. И, как нарочно, главными горлопанами стали те, кто не выказывал никакого сопротивления порядку, пока тот был стоек и способен дать сдачи. Как раз те, кто усерднее всех склонял голову перед властью, теперь обнаружили невиданные таланты в бахвальстве и издевательствах над вождями. И это жалкое лакейское недовольство пытается предстать едва ли не героическим деянием! Но молодые не знали нужды и потому никогда не смогут стать столь же сильными и терпеливыми, как отцы. Они не застали времен настоящей опасности, когда люди пропадали на глазах, таяли, как сахар, брошенный в кипяток, когда каждый из нас чувствовал, что он мог быть следующим. Жить припеваючи – вот предел их жалких мечтаний. Да, наши вожди были суровыми, может быть, излишне молчаливыми и гордыми, но у них было представление о подлинной добродетели, о честности, о необходимости сдерживать обещания. И какой же жалкой выглядит вера молодых в то, что, разрушив прежние устои, они все мгновенно исправят, вернее даже, по их фантазии, все выстроится само собой. Чему они верны? Чего они в действительности хотят? Они треплют языками, но могут ли они хотя бы сформулировать подобные вопросы, не говоря о том, чтобы создать пространство для ответов? Конечно, мой сын не такой горлопан. Пожалуй даже, своим молчанием он чем-то напоминает вождей. Но одновременно его нежелание разговаривать порождает неизбежные домыслы. Словно он молчит мне назло. А вдруг он недоговаривает что-то важное, вдруг он согласен с ними больше, чем со мной? Такой тихоня имеет все шансы стать вместилищем для пустозвонства этих болтунов – пустой графин, который они в считаные минуты заполнят своим кислым пойлом. И это станет катастрофой. Ведь если его не будет рядом со мной, значит, он будет с ними, третьего не дано. Но когда я все упустил? Что нужно было сделать? Теперь я уже не вижу способа что-то исправить. Я учил его тому же, чему меня учил мой отец. Почему же это не сработало? Где порвалась важнейшая связь? Какой узел развязался? Почему я превратил его в эту застывшую мумию – словно ему девяносто, а не двадцать пять? Да, без Еи я был мало на что способен. И непросто вдруг осознать, что отец ничего не умеет: до рождения ребенка он кажется самому себе опытным и зрелым, способным справиться с чем угодно, а когда у него рождается сын, то по большому счету отец оказывается таким же беспомощным, как и его не умеющий ходить наследник. А потом каждые полгода все переменяется, и недавно приобретенные знания и опыт больше не имеют смысла. И не у кого просить совета. Сыну досталась только половина семьи. Да, я боялся признаться себе в том, что хотел бы навсегда остаться в том времени, когда Ея была жива, когда все было понятно и двигалось в нужном направлении. Мне нужно было как-то выстраивать наше общение. Я знаю, что в обращенных к нему словах всегда присутствовало указание на ошибки, пусть даже глубоко завуалированное, но не теряющее значимости. Ничего не могу поделать с этим, как будто эти придирки исходят от изначального волнения, что с ним что-то может случиться, что-то может пойти под откос, и это может произойти по любой причине и в любой момент,