Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

словно какое-то чувство, растущее из того не столь уж далекого детства, когда он мог оступиться и разбить голову. Это волнение так и осталось со мной, только теперь для него находятся другие поводы. Но есть и чувство уверенности в том, что сын все еще ничего не умеет, что его надо продолжать учить, что он занимается не тем. Вернее, он ничем не занимается, в этом весь ужас. Он проводит целые дни таращась в пустоту. Нет, я не собираюсь отрицать того, что и сам в молодости иногда поступал безрассудно, пусть и не настолько, но это вовсе не означает, что я отказываюсь признавать ошибки, наоборот – теперь, когда у меня появилась возможность смотреть на вещи в более отдаленной перспективе, я хотел бы передать это умение сыну, научить его тому, в чем ему все равно придется поднатореть, но наделав ненужных, а быть может, и роковых ошибок. И в итоге мне не просто не удается сделать сына лучше себя, но не получается даже сделать его хотя бы таким же, как я сам. Стену выстраивает и ребенок: отец и сын всегда строят ее вдвоем, каждый кладет кирпичи со своей стороны, чтобы в конце концов оказаться порознь. Вот эта его подруга с невозможно длинным именем, может, она и хорошая девушка, но я так мало про нее знаю, а сам он явно препятствует нашему общению, делает все, чтобы избавить ее от моих вопросов. Как будто это не имеет ко мне вообще никакого отношения. Что ж, я пытаюсь обходить острые углы, тщательно подбирать темы для разговора, но, даже когда каким-то чудом находится что-то, интересующее нас обоих, выбранный момент почему-то оказывается совершенно неподходящим для беседы, и оттого все превращается в обмен ничего не значащими фразами. Поэтому собственные слова еще до того, как я начинаю их произносить, кажутся то излишне напряженными, а значит, предельно неточными, то, наоборот, полуживыми, падающими как сухие, омертвелые листья. Говорю, а фразы, едва успев выскользнуть изо рта, тут же растворяются в вязком сумраке. А потом опять засыпаю и вижу выходящий из травы женский силуэт.XX Продолжение летописи

Проговорим все еще раз, от нас не убудет. К тому же при повторении всегда иначе расставляются акценты, что-то, казавшееся незначительным, выходит на первый план, а то, что представлялось самым важным, наоборот, меркнет где-то в глубине перспективы, сливаясь с фоном. И даже если варианты перестановок давно перебраны, проходит время, и все опять забывается, одно смешивается с другим, выясняется, что составлявшие память события снова размыты, и помимо нашей воли исчезает даже то, что мы с такими усилиями пытались сохранить. Пожалуй даже, именно то, что считалось самым важным, если и не оказывается полностью стерто, то размывается первее и сильнее всего. Иногда думаешь – лучше бы уж исчезло. Записывая, мы словно успокаиваем себя, что, впав в слабоумие, всегда сможем обратиться к дневнику и восстановить утраченные события. Что ж, может быть, этот момент как раз и настал. В далеком прошлом верующие так часто перечитывали священные книги лишь потому, что, добравшись до последней страницы, уже напрочь забывали, с чего начиналась история.

Пробуем ли мы написать священную книгу Бовы? Конечно нет, особенно учитывая все опасные метаморфозы, которые претерпело с тех пор понятие священства. Полагаем ли мы, что эта летопись имеет ценность для будущих историков? У нас нет подобных амбиций, особенно если принять во внимание, насколько ничтожны шансы на то, что упомянутая профессия когда-нибудь возродит свое существование. Нравится ли нам это скрупулезное настаивание на множественном числе первого лица? Наоборот – оно нам претит, а используем мы его исключительно для того, чтобы снять с себя всякую ответственность. Так зачем же мы раз за разом возобновляем этот разговор? Должно быть, как раз для того, чтобы окончательно потерять ответ на вопрос о смысле продолжения.

Итак, сто двадцать лет назад случилось кое-что необъяснимое. Век с небольшим – маловато для эпоса, да и прозябание в пещерах, жизнь в постоянном страхе – не самые подходящие сюжеты для воспевания прошлого, но другой героики у нас нет. И все же форма неудавшегося эпоса вызывает у нас куда большее доверие, чем совершенство священного писания. Эта история длится не дольше двух-трех жизней. Сто двадцать, сто десять, сто тридцать – велика ли разница, ведь так легко обращаться с числами, с лихвой превышающими собственный возраст. Принято говорить – сто двадцать, и это несмотря на то что здешние календари больше похожи на оставленные первобытными племенами зарубки на морщинистой коре, они явно ошибочны, но это не принято афишировать. Мы знаем, что прошло примерно столько лет, знаем по рассказам предков и по некоторым другим косвенным признакам – тем же диафильмам, к примеру. Вряд ли предлагаемые ими сказки можно считать достоверными, как и противоречивые повествования стариков, но, раз к басням старших уже нет былого доверия, а большого выбора у нас нет, приходится довольствоваться скудными иллюстрациями, все же сообщающими что-то о прошлой, таинственной жизни. Так вот, по ряду свидетельств нам известно, что существовали времена, когда ветер не убивал. Сложно поверить, но так рассказывают. Более того, он развлекал скользящих по волнам и прыгающих с гор: парусники, дельтапланы, доски для серфинга, парашюты, воздушные шары, флюгеры, ветровые электростанции – сейчас все эти слова превратились в причудливые архаизмы, но когда-то они были повседневными. Конечно, это было давно – еще до смерти Кпема, отца Чинба. Кстати, никто точно не знает, когда именно он умер и сколько лет будущий вождь прожил в одиночестве. В истории Бовы масса лакун, и, если вы полюбопытствуете, почему о каких-то важных событиях в летописи нет ни слова, ответ будет очень простым: об этом не рассказывалось. Но мы все равно считаем себя вправе называть наше куцее повествование летописью, а блуждание в историческом тумане – хронологией. Если уж на то пошло, в священных текстах подобных умолчаний было еще больше. Так и про уход Кпема известно только, что он не застал самых страшных событий, но, как и все, почувствовал их преддверие. Тогда (те самые сто двадцать лет назад) все изменилось: ветра не стало. Никто не мог объяснить, почему это произошло, и, на первый взгляд, это не было такой уж катастрофой, ведь если бы, например, исчез солнечный свет, дела, пожалуй, обстояли бы куда печальнее (будущие поколения узнали об этом не понаслышке), но старики рассказывали, что все погрузилось в нахлынувшую тишину, и те тридцать (да, целых тридцать) лет были похожи на нескончаемое предчувствие надвигающейся беды, во всяком случае так стало казаться задним числом.

То, что произошло потом, хорошо известно. И пусть давно уже нет никого из тех, кто застал день ярмарки, любой житель Бовы сможет без труда описать случившееся. Карусели, игровые автоматы, мороженое, сахарная вата, лимонад, шатры, флаги, фокусы, кукольный театр, танцы, смех – какое-то время все гудит и сверкает, но вот уже карусель продолжает кружиться без детей, с одинокими лошадками, с облезшей позолотой крохотных карет, выпучившими глаза чудо-рыбинами – не прекращает вращаться, словно подгоняемая беспощадной силой, несколькими секундами ранее запеленавшей невидимых пассажиров в складки торопливого тумана. Все это продолжает стоять перед не заставшими тех событий глазами, как и раздувающиеся, пульсирующие занавески в окнах опустевших квартир. Как будто ветер