Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

и являются основой нашего существования, тем осевым стержнем, вокруг которого вращается все то, что вселяет в нас силы, что наполняет наши сердца радостью и надеждой. Чинб навсегда останется символом Бовы – он зажег согревший нас огонь, но Шима стал тем, кто все эти десятилетия поддерживал это пламя, кто не дал свету угаснуть. Он подал нам пример самоотверженности и доблести, проявившихся в неустанном труде, и мы, уверен, все мы сейчас клянемся, что примем этот пылкий факел из его рук и будем беречь его как зеницу ока. Все мы помним непроговариваемое спокойствие и светлую мудрость его взгляда, треугольники бровей, щетину седых бакенбард. Там, где другие видели неразрешимую проблему, он мигом указывал на выход из мнимого тупика. Я был знаком с ним целых полвека (как трудно в это поверить!) и благодарю судьбу за то, что она свела нас вместе на столь долгий срок. Заслуженный отдых – мы произносим эти слова, не слишком задумываясь об их смысле. Но если уж кто и завоевал себе право отдохнуть, то первым нужно назвать имя Шимы, ведь сегодня Бова потеряла не только своего преданного сына, но и самого старшего из своих детей. Вдумайтесь в это: нет ни одного человека в нашем городе, кто уже с самого раннего детства не знал бы Шиму. А ведь он и в самом деле не отдыхал до последней минуты своей жизни. Уверен, его сердце не переставало переживать за судьбу города и за миг до того, как перестало биться. Мне бы хотелось, чтобы Шима смог перевести дух хотя бы теперь, он действительно заслужил свой покой, хотя кто знает, быть может, он не перестанет наблюдать за нами, даже оставив наш мир. Давайте же пообещаем сегодня самим себе, что мы никогда не забудем его имени и оправдаем его надежды!

Несмотря на траурный тон, Чинц почему-то ждал аплодисментов, но в этот раз никому не пришло в голову хлопать в ладоши. Едва ли это случилось из неуважения к словам, скорее люди посчитали неуместным любой шум, ведь развеивание праха традиционно сопровождалось тишиной, так было и до ухода в тоннели, и после возобновления церемоний прощания. Как правило, похороны (если это слово все-таки можно считать подходящим) проходили в узком семейном или дружеском кругу, и даже само столпотворение по случаю проводов в последний путь было в новинку. Чинц быстро понял, что момент для оваций действительно был неподходящим, и, словно заметив, что его короткое замешательство бросилось в глаза, с минуту постоял со склоненной головой, чтобы скрасить этим неуместную неуверенность, а затем быстро покинул не слишком благодарных слушателей. Он успел услышать лишь, как толстяк Ний громко шмыгнул носом, словно в него на мгновение вселился дух Шимы, и Чинцу захотелось ускорить шаг. Неопрятный, осунувшийся, с черно-желтыми кругами под глазами, он не имел ничего общего с тем молодым оратором, голос которого когда-то заполнил огромный зал, заворожив всех присутствовавших на первом собрании Бовы. Речи Иданны давно привлекали куда больше внимания. Мало-помалу разошлись и все остальные. Кажется, дольше всех в степи простоял Дэй, одиноко глядя на те горстки золы, что еще были различимы на рассеченных листочках и соцветиях. Как будто хотел вдохнуть в себя щепоть пепла.

Прошла неделя, потом другая, а Чинц все никак не мог разобраться в своих мыслях, пока наконец не уяснил, что никакого вытеснения смерти Омо и Цео в принципе не могло состояться. Так в религиозные времена самым неясным всегда оставался мотив искупления – словно шрам прошлого можно стереть каким-то волшебным эликсиром, удаляющим раны истории. К тому же и казненные патрульные, и Шима ушли под аккомпанемент полумертвого, потерявшего силу голоса. Да, Чинц постарел, его лицо было заштриховано косыми линиями времени, что порой казались разноцветными – рыже-коричневыми, смугло-серыми, бурыми, но эта пестрота была слишком тусклой, чтобы можно было всерьез о ней упоминать. Самому себе он теперь казался призраком, чье лицо с каждым новым неприметным штрихом погружается в зеленоватый туман, превращаясь в нечто вроде поблеклого наскального рисунка, готового исчезнуть в расползающихся трещинах старого камня. Глядя в зеркало на свои поседевшие виски, Чинц осознал, что хотя бы в этот раз он мог произнести что-то совсем другое, как-то поделиться тем, чему Шима научил его, сформулировать это, рассказать, что вообще-то именно с его смертью оборвалась и их связь с Чинбом. Но еще больше его мучило чувство вины, ведь это он сам вытеснил старика из рядов Комитета, а потом уже почти никогда не разговаривал с ним, ограничившись дежурными приветствиями. Да, предав Шиму при жизни, он имел нахальство чествовать его после смерти. А ведь мог бы провести ритуал молча, как поступали в Бове всегда, и это было бы вернее. Может быть, тогда в этом даже промелькнуло бы что-то похожее на искупление, если уж продолжать употреблять это лживое слово. Больше тридцати лет назад, в тот день, когда он держал речь впервые, ему, конечно, было не занимать гордыни и желания произвести впечатление, но все-таки его тогдашнее выступление было и потребностью в открытии, несло что-то новое и живое. А с тех пор все, что он говорил, превратилось в стену, которую он выстраивал вокруг себя, оберегая от посторонних свои мнимые достижения и при этом продолжая делать вид, что общается на равных. Чинб не смог найти ни с кем общего языка, и от его подземного царства веяло могильным холодом, но, по крайней мере, в нем не было этого лицемерия. Должно быть, даже Дэй и Иданна чувствовали эту разницу, но не признавались. Чинц с безразличием отвернулся от зеркала. Он был похож на монаха, презирающего свое отшельничество.

Вождь почувствовал, что все ускользает из рук – против его воли, как будто от него самого ничего не зависит, и вожжи, которые он так цепко сжимал пальцами, уже упали под ноги лошадей. Пока еще никто, кроме него самого, непутевого кучера, об этом не догадывается, но скоро всем станет ясно, что карета несется в пропасть. Он чувствовал себя усталым, что-то надломилось внутри. Никаких проектов, вызывающих радость и воодушевление, никаких мыслей. Все окружающее он считал нелепой декорацией, превращавшей жизнь в надуманное, навязанное кем-то посторонним лицедейство. Он вывел из прозябания целый город, почитавший его как спасителя, но все это было ему не нужно, а то, чего он хотел, ускользало от формулировок. Запал, который появился у него в период чертежей, давно выветрился, и на смену ему не пришла никакая новая цель. Не было ничего страшнее осознания этого безнадежного застоя. В нем шевелилась тревога какой-то странной природы – не из тех чувств, которые можно было прогнать, нет, он понимал, что это беспокойство останется с ним навсегда, как невыносимая головная боль неразлучна со страдающим мигренью. Он не хотел отвечать на вопросы, с которыми к нему обращались (хотя их было не так уж много), не хотел придумывать, чем еще увлечь этих надеявшихся на его гений людишек. Да, он чувствовал себя актером, которого сперва увлекла предложенная ему главная роль, но на смену пышным премьерам пришли многолетние показы при полупустых залах, опостылевшие повторения и тоскливое уныние. А кто предложил ему эту роль? Эйок? Чинб? Или же