Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

их друзей превращаются в лохмотья, а потом истончаются до невидимости. На расстоянии голосов не было слышно, и карикатурно размахивавшие руками смертники в экранах автомобильных окон, наверное, были похожи на персонажей немого кино. Изредка пленникам каким-то чудом удавалось на мгновение вырваться из лоскутов ветра, и тогда в пространстве в последний раз показывались фрагменты их лиц, уже через миг снова захлебывавшихся в ветряных волнах, а вскоре рассыпа́вшихся на последние брызги. В бледной синеве, в сверкающем дыму. Странный, безмозглый враг и его безрассудная ярость. Враг, в котором не было ненависти, как ее нет в голодном звере. Враг, куда более безразличный к жизням собственных жертв, чем любой зверь. Враг, просто выметающий их из бытия, как сор, как ненужную пыль.

Не изменятся и законы. Останется незыблемым суеверный запрет на дуновения: самые маленькие жители Бовы с самых первых лет жизни по-прежнему будут приучаться к тому, что нельзя даже в шутку надувать щеки и превращать обычный выдох в подобие ветерка. Сохранится и комендантский час. Повзрослевшему Данду изредка все еще будут припоминать его проступок, хотя сложно будет найти более подавленного и запуганного жителя Бовы, чем он – исхудавший и зачем-то отрастивший острую бородку, делавшую его еще более жалким. Красные, как угли, зрачки добавляли безумства затравленному взгляду. Если бы внутри его глаз остались слезы, он наверняка бы проводил все дни в рыданиях. Не подверженный седине, так как родился седым, он будет стареть изнутри. От былых увлечений мечтателя не останется и следа. Он, словно решив повторить судьбу почти всеми забытого Го, посвятит свою жизнь уборке тоннелей, не выходя на свет. Лишь с той рушащей аналогию разницей, что никто не поручит ему рисовать портрет вождя. Хотя Данд не согласился бы. Он все еще испытывал отвращение к черному глазу Чинца, к его беспощадным приговорам. Он никому бы в этом не признался, но ежедневно он желал вождю смерти. Сталкиваясь с кем-нибудь в затхлых коридорах, он смотрел хворым, невидящим взглядом, отвечая на приветствия разве что тихим кивком. Так или иначе, каждый вечер почти все горожане продолжат спускаться в сырую темноту подземных коридоров, ведь ночевать в городе по-прежнему будет опасно: колокола звонят для бодрствующих, а не для сонных, не устанет повторять Иданна. И если щели хлевов будут надежно закупорены, чтобы скотину не надо было загонять в подземелье, то людям такой привилегии никто не предоставит. Впрочем, голов скота теперь будет столько, что в подземелье для них все равно ни за что не хватило бы места. Катакомбы продолжат шириться, но обитателям они теперь будут казаться еще более тесными. Конечно, дети не прекратят своих тихих вечерних игр. Одним из таких подземных развлечений останется подсовывание тазов с водой на пути пожилых родственников. Оступаясь и рискуя переломать ноги, старики будут бранить неугомонных шалопаев, а их соседи, слушая чертыхания, в очередной раз улыбнутся.

Так или иначе, все привыкнут к неизменным правилам, выполнение которых станет столь же повседневным, как полив посадок или приготовление пищи. Привыкнут даже к подземной промозглости, дышащей неуютом, совсем не похожим на уличный свежий воздух и теплоту наземных строений. Эта сырь будет казаться съедающей все остальные запахи, оккупируя обоняние, ее станут вдыхать и покачивающиеся в нательных зыбках младенцы, засыпая в самодельных перевязях, скрученных из широких шарфов и старых простыней. Но даже самые крохотные люди уже с рождения научатся переключаться между двумя режимами – дневным и ночным. Вернее, все будут воспринимать ночь как ожидание рассвета. Все пойдет своим чередом: Тиди и Гидф продолжат завораживающие концерты; Мекна и Тейна не прекратят нудных уроков, а их вылинявшие от многократных стирок платья почти потеряют цвет; Ний, продолжая подражать деду, еще больше раздастся лицом и еще больше подобреет, растрясая живот громким смехом; Хиза рано окрасится сединой (как когда-то ее мать), но не перестанет подгонять хворостиной коров; Яв подрастет и ненадолго станет ее правой рукой, а лет в четырнадцать поймет, что куда больше ухода за коровами его притягивает мечта стать патрульным (да, именно в те годы, когда эта профессия утратит былое величие, подросток увидит в ней свое подлинное призвание). Хиза вздохнет, но ничего не сможет поделать с норовистым мальчишкой, и уже через несколько лет Яв действительно станет исполнительным и внимательным охранником города. Он все еще будет помнить, какие надежды возложены на стражей изгороди, и будет всеми силами стараться оправдать доверие вождя, когда-то подорванное двумя предателями, надевшими маски защитников. Эта самоотверженность, пламя во взгляде, готовность претерпевать лишения и желание быть как можно больше похожим на героев первого поколения подземной Бовы чаще будут восприниматься его коллегами как ребячество, а лопоухость смельчака придаст его пылу еще больше комизма. Но, похоже, погруженный в мысли о защите границ Яв почти не будет замечать этих смешков. Итак, кто-то будет рождаться и учиться ходить, а кто-то – стареть и чувствовать, как подгоняющие вперед дни и месяцы напоминают о приближающейся смерти – словно время кормится ею, оттого и тычется в спину живущим, как прожорливая коза, требующая новую охапку сена. Безнадежно старый Шима улыбнется, подумав, что полвека назад ему было всего сорок лет, а обсуждая с Чинбом планы подземного строительства, он чувствовал себя еще моложе.

Уже в первые месяцы после выхода из подземелья стало ясно, что колокольный звон надежно защищает город, а дальше всего от изгороди, сообщавшей о приближении эолов, находились пирсы, упиравшиеся в воды Нрику. Однажды Дэй предложил Чинцу возобновить выход лодок в прибрежную зону. Вождь обдумал это предложение и вернулся с подробными расчетами. Чинц счел допустимым выход лодок в озеро, но, поскольку моторные катера, работавшие на бензиновом топливе, давно превратились в бесполезный металлолом, осуществить это оказывалось возможным только на весельных лодках и при одном условии: рыбаки не должны отдаляться от берега на расстояние, превышающее один километр, иначе в случае нападения эолов они могут не успеть вернуться назад. Помочь в этом им смогут несколько буйков, которые по счастливому совпадению когда-то закрепили как раз на расстоянии километра от берега. Но дозорные на башнях все равно должны будут следить за тем, чтобы закон соблюдался, и в случае выхода за установленные границы предупреждать нарушителей – на таком расстоянии будет вполне достаточно громкого крика в рупор. А в случае реальной угрозы понадобится автомобильный клаксон, сигнализирующий об опасности. Тогда заплывшим на расстояние километра понадобится около четырех минут на возвращение назад, а находящимся ближе к берегу – еще меньше, и все они успеют попасть в подземные тоннели через здание гидростанции.

Разрешение на рыбалку вдали от берега жители восприняли с восторгом. Те, кто уже тридцать лет не садился в лодку, вновь с трепетом вслушивались в скрип уключин и всплеск поднятой веслами воды, вспоминая ту силу, с которой соблазнившаяся гороховой мастыркой рыбина тянет леску, а молодежи путешествие по Нрику казалось настоящим волшебством. Бывшие рыбаки, которым теперь уже перевалило за шестьдесят, с большим удовольствием стали передавать свое мастерство новому поколению, а на кухнях Бовы теперь начали чаще готовить протоптера и цихлиду. Темные фигуры рыбаков на фоне хмурого неба вновь стали привычной частью пейзажа. Рыбарям нравилось выходить на охоту небольшими компаниями, в остроносых вельботах. С тех пор как исчезли чайки, желтовато-травянистая вода кишела живностью, и рыбаки поговаривали, что рыбины ютятся в воде, почти как люди