Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

может быть, поэтому пришедшие невольно предпочитали жаться друг к другу, сгрудившись у высокого здания, то и дело озираясь по сторонам и сталкиваясь со столь же растерянными взглядами стоявших рядом. Последний раз такое сборище наблюдалось здесь в день злополучной ярмарки, и скверная аналогия невольно возникла кое у кого из тех, чьи впалые лица рассекали похожие на застывшие корчи морщины. Намереваясь произнести речь, Чинц вышел на широкую лоджию, в глубине которой уже стояли Иданна и Дэй. Происходящее могло напомнить выступление вождя в зале электростанции, если бы не одно разительное отличие: за мгновение до появления Чинца на небольшие балкончики, расположенные слева и справа от лоджии, вывели преступников. Со связанными за спиной руками одесную вождя стоял Омо, ошую – Цео, и к каждому из них был приставлен рослый охранник. Надзирателями Дэй назначил своих помощников, которым с трудом давалось освоение нового ремесла. Зрители тоже с нескрываемым удивлением смотрели на пленников, ведь многие знали провинившихся с самого детства. Цео таращился в ответ непонимающими огромными глазами, то и дело встряхивая головой, чтобы смахнуть со лба непослушный чуб. Его румяные щеки напоминали о совсем юном возрасте. Ни Иданна, ни Дэй, ни Чинц не взглянули в сторону обвиняемых, все возвышавшиеся над площадью начальники словно превратились в высеченные из камня изваяния, но вдруг главная из изщербленных холодом статуй заговорила. Опершись на обшарпанную балюстраду, Чинц во всеуслышание сообщил о свершившемся злодеянии:

– Поверьте, мне не так просто произнести эти слова и, положа руку на сердце, совсем не хочется их произносить. Мне не верится, что это случилось с нами. Много лет мы жили как большая, сплоченная семья, в которой все взращенное делилось поровну. Мы никогда не припрятывали угощений, чтобы тайком полакомиться ими, сидя в укромном углу. Даже мысли о таком никогда не находили здесь сколь-либо подходящей почвы для будущего роста. Здесь царили искренность и доверие, здесь чтилась каждая жизнь. Это было столь естественным, что мы даже не испытывали потребности в том, чтобы спрашивать себя, почему все сложилось именно так. Точь-в-точь как мы давно не задаем себе вопроса, почему дышим, почему ежедневно просыпаемся, почему чтим родителей. Никому не приходило в голову считать соседа менее достойным, чем ты сам, мы выстроили нашу семью на фундаменте безграничного уважения и симпатии…* При этом здесь никогда не придавали излишнего значения мелким ошибкам, мы знали, что без них не бывает, в каком-то смысле они даже необходимы, и не в наших свойствах журить за пустяковые оплошности, потому что зачастую как раз они и позволяют избежать бо́льших катастроф. Горько признавать это, но, увы, не все остались благодарны за прямодушие и доброту, кое-кому не пришлись по душе наши устои. Как бы мне хотелось перелистнуть назад несколько страниц жизни и предотвратить беду, но, к несчастью, или же, наоборот, к счастью, я не наделен умением подменять прошлое. У меня есть лишь горькая обязанность сообщать о событиях настоящего. Многие из вас прекрасно знают этих подававших надежды юнцов, и вы наверняка удивлены, почему их руки связаны. Увы, на то есть веские причины. Видимо, сердца молодчиков были изначально окутаны черствым, ядовитым обзолом. Как знать, может, здесь присутствует и наш общий промах, раз уж мы вовремя не заметили, вовремя не прижгли набухавший нарост. Так или иначе, Омо и Цео совершили тяжкое преступление – не безрассудное, а хорошо спланированное, подготовленное в гнусной надежде на то, что оно останется сокрытым. Но такова уж сущность зла: оно вылезает наружу даже тогда, когда надеялось спрятаться, сама природа словно вытрясает его из себя и выставляет на всеобщий позор. Что же содеяли Цео и Омо? В отличие от них я не стану скрывать: тайком проделав лаз в защитной изгороди, они вышли за пределы безопасной зоны…* Быть может, самое ужасное заключается в том, что, по словам самих нарушителей, у этих вылазок якобы не было четкой цели, и такой проступок невозможно считать ребяческим безрассудством. Надо полагать, два сообщника решили, что они избранные, что они выше по рангу, чем любой другой житель города, раз уж им дозволено своевольно преступать закон. Ради того чтобы потешить собственное самолюбие, они решили ввести в заблуждение коллег и пренебречь жизнями сограждан. Выбрав место, отдаленное от постов, они надеялись скрыть свое злодеяние, спрятавшись за патрульным фургоном. Лишь по стечению обстоятельств и благодаря бдительности подлинных защитников города их бесчестные планы оказались раскрыты. Но мы должны осознать: они не просто сломали один из пролетов звенящей изгороди, открыв страшный лаз для эолов и подвергнув смертельной опасности всех нас, включая самых маленьких детей, нет – они еще и разорвали одну из травинок венца, скреплявшего наши семейные узы. Но так уж устроен венок, что в нем нет главных и второстепенных сплетений: удалив одно из них, мы разрываем все цветущее кольцо. И я не способен передать всей горечи, которую чувствую, осознав масштаб произошедшего. Мы не можем замолчать содеянное, мы не можем сделать вид, что дело легко поправимо. Нет, на теле Бовы появился шрам, который вряд ли когда-нибудь затянется до конца. Это пятно, которое уже не удастся полностью смыть. Страшный, безобразный ожог на коже города. За что они изуродовали нашу доблестную историю? Как такое возможно? А может быть, целью их вылазки явилось нечто еще более чудовищное, чем презрение к нам? Что, если они утаивают эту цель? Что, если они намеревались вступить в безумный сговор с эолами? Что, если они надеялись ценой всех наших жизней сберечь две своих? Нет, мы не станем подвергать их многодневным пыткам, это не в наших привычках. Но вина требует искупления. Город должен быть избавлен от чумы, пока зараза не успела расплескаться по стенам домов, пока она не затопила шахты, пока она не заглушила звон колоколов. И я оглашаю единственно возможный вердикт: сегодня же Омо и Цео будут заживо сожжены в городском крематории, и лучшее, что им остается, – это достойно встретить свою смерть.

Все это время виновники стояли как часовые на почетном карауле, сосредоточив взгляды на рассеянной пустоте, а теперь вздрогнули, словно осознав, что их заставили охранять мавзолей, предназначенный для их собственного погребения. Но нет, никто не собирался возводить для них никакого склепа, им предстояло выветриться в ту пустоту, которую они так упорно пытались разглядеть еще несколько часов назад. Их молодые тела скормят степи. Юноши, каждому из которых не так уж давно миновало двадцать лет, побледнели, услышав безумный приговор, но надзиратели, хоть и пораженные едва ли не в той же степени, все-таки не позволили им дернуться с места. Чинц не просто не взывал ко всеобщему диспуту, но, похоже, не предполагал и возможности обсуждения своего решения даже узким кругом руководителей. Кажется, сам арестовавший нарушителей Дэй не ожидал столь сурового вердикта, но козырек фуражки скрыл его изумление. И Дэй, и Иданна заражали своим молчанием всех собравшихся на площади, подспудно подтверждая правоту вождя. Стоявший в первом ряду десятилетний Яв на всю жизнь запомнил, как убедительно звучал тогда голос Чинца. Пожалуй, это было самое ясное воспоминание