Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

Среди правительственных перестановок самой беспрецедентной станет, пожалуй, та, о которой Чинц объявит через пять лет после возвращения к наземной жизни, когда включит в Комитет Иданну, – ей едва исполнится двадцать один, и горожанам будет непривычно видеть среди управляющих молодое женское лицо. Но Иданна – первый ребенок Новой Бовы – давно станет для жителей подземелья кем-то вроде святой, поэтому ее назначение воспримут с восторгом. Даже Шима, осознающий, что уходит с правительственной авансцены, не испустит неодобрительного шмыганья. Иданну будет не узнать – из крохотной девчонки она превратится в черноглазую гурию, с неизменной аккуратностью расчесывающую длинные темные пряди, а внимательный взгляд начальницы будет вызывать всеобщий пиетет. Небольшой рост, тусклая бледность ее кожи и худощавость, почти граничащая с тщедушием, могли бы разом перечеркнуть ее авторитет, если бы не выделявшиеся, как у азиаток, скулы и сверлящее выражение непомерно широких глаз, черных, как ее локоны и ее платье, сделавших Иданну похожей на инопланетянку и способных гипнотизировать любого, кто столкнется с ней взглядом. Иданна никогда не улыбалась, но печали в ее глазах тоже не было, только неимоверная твердость. Ее упорству, порой граничащему с безрассудством, Чинц найдет массу применений, одним из которых станут еженедельные наставительные лекции: на этих выступлениях Иданна будет с неустанным энтузиазмом напоминать жителям Бовы о том, что выход на свет не должен превращать их в беспечных мечтателей, что необходимость быть начеку не отпала, что враг постоянно ищет новые способы лишить их завоеванной тяжким трудом свободы. Эти речи будут производить сильное впечатление не только на робких детишек и молодежь, но и на тех, в чьей памяти все еще не сотрутся кадры произошедшего на ярмарке больше двадцати лет назад – незадолго до рождения этой длинноволосой ораторши. Но страстная декламация Иданны не будет направлена лишь на восхваление прежних времен: несмотря на безграничное почитание Чинба, она станет постоянно напоминать, что вовсе не вечная жизнь в застенках была его целью и нынешние события – не что иное, как начало того процветания, о котором он мечтал и которое приближал каждым своим решением. Декламируя, она будет много жестикулировать, и тонкие руки с длинными пальцами подчеркнут грациозность ее худобы. Чинц начнет осознавать, что постепенно роль главного оратора переходит к Иданне, но его почти не взволнует эта перемена, ведь все должно идти своим чередом.

Жизнь Бовы, без сомнений, радикально изменилась, и новые руководители куда меньше походили на закрытый собор, на котором правящий сёгунат единолично принимал все важнейшие решения. Такой контраст с мрачной эпохой правления Чинба не мог не сказаться на настроении жителей Бовы. И хотя ни одно решение не могло быть принято без визы Дэя, Иданны и Чинца, они выглядели как обычные горожане, продолжавшие жить бок о бок со своими соседями. Фуражка Дэя не превращала его в диктатора, да и Чинц крайне редко принимал начальственный вид, а, наоборот, почти всегда встречал просителей приветственной улыбкой и готовностью выслушать любые вопросы. Но если раньше людям порой хотелось пожаловаться на какие-нибудь невзгоды, чего они, впрочем, почти никогда не делали, предпочитая растворять сетования в труде, порождавшем неясное воодушевление, то теперь повседневная работа больше не замещала плач, а могла вызывать искреннюю радость, так что просьб к вождю практически ни у кого не было.

Лишь однажды Чинц обратил на себя внимание, приняв строгие меры, и этот эпизод заслуживает упоминания. Чудаковатый подросток по имени Данд раздобыл где-то детскую подзорную трубу и все свободное от учебы время рассматривал что-то в степной дали или в серых облаках. Но этого ему было мало: увидев на картинках одного из старых диафильмов ночное небо, он решил нарушить комендантский час и посмотреть на луну. Изредка она сохраняла над головой свой прозрачный след и в дневное время, и дети, выреза́вшие из картона полумесяцы, радовались, узнавая в облаках знакомые очертания. Но вот полюбоваться звездами никто из них не мог, и только дозорные и патрули рассказывали, что форма светил отличается от картонных пятиконечных фигур и детских картинок. Увы, далекие звезды в мутном небе Бовы появлялись не слишком часто.

Еще в детстве у Данда всегда было какое-то ранимо-мечтательное выражение лица, он сидел на земле и вглядывался в мир – в весь мир сразу, не замечая мелких и отвлекающих деталей вроде проходивших мимо людей. Он блаженно улыбался, обнажая желтоватые зубы, но одновременно во взгляде таилось что-то неприятное, а может быть, тому способствовала краснота его глаз. Единственный альбинос Бовы, прикрывавший бесцветность волос широкополой шляпой, Данд рос без родителей и, задумав ночной побег, полагал, что его исчезновение не должны заметить. Так и вышло. По ночам город погружался в темноту, уличные фонари все еще не работали, но в условиях комендантского часа в них и не было особой надобности, не говоря о том, что электричество по-прежнему расходовали экономно. Фары патрульных машин разреза́ли уличный мрак желтыми лучами, и ночные дежурства давно превратились в самую скучную обязанность охранников города. В ночное время сирены не включали, следившие за атаками врага отдыхали под землей, и задача искать отсутствующих нарушителей казалась архаичной обязанностью. Патрульные развлекали друг друга рассказами о том, что происходило в городе в выходные, толком не обращая внимания на дорогу. Каково же было их удивление, когда неподалеку от ратуши они заметили Данда, завороженно глядевшего на небо в подзорную трубу и лишь в последний момент неуклюже попытавшегося скрыться за ближайшей дверью. Немудрено, что он пренебрег предосторожностями: в объектив удалось разглядеть несколько сияющих точек. Юношу быстро схватили и принялись расспрашивать. На патрульных он произвел то же впечатление завороженного чудака, которое с детства вызывал у большинства окружающих. Увлекаясь чем-то, он полностью отдавался новой привязанности, что произошло и на этот раз, с той лишь разницей, что нынешнее пристрастие нарушало закон. Между тем кое-что этот мальчишка продумал: свои наблюдения он вел неподалеку от дома, все окна которого были целы, внутрь можно было попасть только через террасу, за ней находилась вторая дверь, ведущая во внутренние комнаты, где Данд намеревался спрятаться от эолов в плотно закрывающейся кладовке. Эта находчивость безобидного мечтателя понравилась патрульным, но о проступке они обязаны были доложить начальству.

Чинц, которому этот несостоявшийся план мог бы напомнить о давнишнем спасении в родительском подвале, тем не менее не проявил ни малейшей снисходительности, несмотря на то что прегрешение Данда не угрожало жизням горожан. Вождь счел подобное нарушение серьезным уроном общей дисциплине и потому заслуживающим взыскания. У Данда, к его вящей печали, отобрали не только подзорную трубу, но и свободу целый год выходить из подземелья. Этот урок, по мнению Чинца, должен был отучить мальчишку от своевольных глупостей, а беззлобность Данда вовсе не стала для вождя поводом для оправдания. Чинц подумал, что лучше на всякий случай наказать невиновного, чем случайно позволить виновному уйти. Быть может, cлишком много свободы предоставлялось тем, кто ее вовсе не заслуживал. Услышав приговор, паренек взглянул на вождя, и в сумерках ему померещилось, что глаза Чинца – разного цвета: один зеленый, а другой – темно-карий, почти черный, словно смотревший в противоположную сторону и готовый навести порчу на любой предмет. Да, этот темный глаз придавал спокойному взгляду абсолютную беспощадность, словно именно эта точка на его рыжеватом