Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

жителями была срезана на пол и выметена за порог парикмахерской буквально за неделю. Отсутствие щетины на щеках больше не было привилегией свиты вождя, а сам Чинц тоже частенько посещал заведение Ния и, сидя перед широким стеклом рядом с простыми рабочими, следил за тем, как на улице, словно на экране кинотеатра, плескалась забвенная многоликая жизнь. Старики, заставшие безветренную эпоху, уверяли, что Ний – копия его деда в молодости, но, когда в старой коробке обнаружилось несколько фотографий, выяснилось, что сходство несколько преувеличено и хотя Ний был не дурак поесть, его округлому животу было далеко до гротескной грузности предка. А вот что действительно было похоже, так это жесты и осанка парикмахера, которым Ний научился подражать еще в раннем детстве. Довольно улыбаясь, он стрекотал ножницами над очередным замотанным в серое тряпье, похожим на мумию клиентом. А потом специальной щеточкой (никаких фенов) стряхивал последние волоски с его плеч и шваброй собирал обрезки в топорщащуюся кучу, способную напомнить старожилам о фантазме Абайи

Итак, кто-то рыбачил неподалеку от берега, кто-то возился с барахлившим компрессором, кто-то загружал ящики овощами, кто-то перекладывал их в банки и заливал уксусом, кто-то засахаривал ягоды и засушивал дыни, кто-то торопливо закручивал рожь в темно-желтые скирды. Тут же рядом чьи-то руки чистили хлев, месили тесто в квашнях, кипятили белье в корытах или стирали одежду в золе. Больше того – в центре Бовы снова распахнули свои двери кофейни, галантереи, швальни, открылась и обувная мастерская: выяснилось, что, снимая подметки с негодной обуви, можно починить немало ботинок. Конечно, из-за отсутствия большого спроса лавки не работали ежедневно, как прежде, но символический смысл их открытия оказывался важнее потребности в предлагаемых товарах. Новоявленные дворники подметали улицы, а рабочие заделывали ямы в мостовой, словно город со дня на день должны были наводнить сотни автомобилей. В Бову даже вернулись базарные дни, и, хотя при сохранявшихся законах распределения еды и отсутствии денег сама идея выкладывать неказистые овощи на рыночные лотки отдавала театральщиной, эти встречи на базарной площади пришлись по душе очень многим, казались победой над врагами, когда-то разорившими все пространство перед ратушей. И если уж нельзя было в полной мере вернуться к обычной жизни, людям нравилось хотя бы разыгрывать ее.

Неподалеку от домов куры клевали землю, им даже дозволялось махать крыльями и вздымать песчаную пыль, потому что никто не понимал, как заставить этих глупых существ соблюдать запрет на дуновения. Как и люди, вернувшиеся к позабытым наземным делам, расплодившиеся птицы и животные заново учились существовать под небом. Коровы, козы и овцы теперь питались не только запасенным сеном, но и щипали живую траву на небольших, огороженных электропроволокой лужайках. Когда один из пустырей оказывался обглоданным, в пастбище превращали соседний. Детей не подпускали к опасным заграждениям, и лишь самым отчаянным хитрецам удавалось тайком протянуть руку с обрезком репы или морковки, чтобы через мгновение почувствовать ладонью теплые губы и шершавый звериный язык. Но настоящей детской удачей было попасть в доильню, где мастерам удалось запустить старые пульсаторы. Уходом за коровами руководила доярка по имени Хиза, следившая за тем, чтобы прозрачные бидоны равномерно наполнялись, а дети считали, что она знает коровий язык. Иногда Хиза дозволяла ребятишкам заходить в доильню и усаживала их на перевернутые ведра в центре забрызганного мочой сарая, словно в партере роскошного цирка (только в данном случае арена, если это слово уместно, находилась не в центре, а, наоборот, вокруг зрителей). Под аккомпанемент ритмичных, вращающихся звуков дети наблюдали за тем, как дрессировщица подключает к кончикам вымен мутные щупальца, как тихо мычат пятнистые вытянутые морды, как по специальным шлангам молоко попадает в канистры, как разбрызгивается белыми водопадами по их стенкам, а главное, в конце спектакля публику неизменно ждало угощение – стаканчик пахучего теплого напитка, за причудливым производством которого они с таким увлечением наблюдали. Одна из коров всегда требовательно била копытами об пол, а большинство терпеливо стояли без движений и с тупым взглядом. Добрые карие глаза доярки радовались радости детей. Особенно эти представления полюбил мальчик по имени Яв – он старался не пропускать ни одного, и Хиза, хоть и подшучивала над ним, решила, что, когда он подрастет, мальчишку непременно стоит взять в подмастерья. Когда смеркалось, она привычным взмахом хворостины направляла коров в загон и затворяла ворота хлева. Колокола научили ее делать это в мгновение ока, а вечерами утомленная Хиза сидела и размышляла о будущей жизни, которая если и должна была отличаться от нынешней, то разве что в каких-то мелочах. Она сама не замечала, как смыкались глаза, и порой так и засыпала – прислонившись спиной к стене и не развязав платка. В ее темных волосах мерцала беспокойная синева. Коровница была еще молода, но ее круглое лицо уже напоминало помятую картофелину, а вокруг глаз начинали сжиматься пучки тонких морщин, готовившихся набросить свою паутину на ее день ото дня сереющие щеки. Свои трагедии у Хизы тоже случались – как-то раз электрики, чинившие проводку, на минуту отлучились, и одна из коров погибла, зацепившись за оставленный без присмотра кабель. Потеря показалась коровнице невозмещаемой, хотя маленькие телята теперь росли на глазах. Мертвую корову разрубили на куски. Люди давно позабыли вкус говядины, а многие не пробовали ее никогда. Для детей мясо оказалось слишком жестким, и они говорили, что коровье молоко вкуснее, чем ее туловище.

Жизнь ворошилась, но, едва заслышав звон, все обязаны были прервать дела и эвакуироваться в подземелье. Щеки оставались недобритыми, молоко – недопитым, помидоры и пшеница – несобранными. Только скотину и птицу торопливо возвращали в безопасные закуты, орудуя хворостинами или привлекая питомцев припасенным на этот случай угощением. Все двери плотно затворяли, чтобы сберечь вещи от развеивания, особенно надежно запирали музей – никак нельзя было допустить осквернения памяти о Чинбе. Однако никому по-прежнему не разрешалось оставаться внутри домов. Некоторые законы Бовы изменялись, но главные запреты оставались непреложными и суровыми. И хотя в темноте терялась видимость, а не слышимость, ночью колокола не звонили, и выходить на улицу разрешалось только днем. Каждый вечер вдохнувшим степь улыбчивым людям опять приходилось подчиняться комендантскому часу и, покорно сжимаясь в плотную массу бесформенных тел, возвращаться в пропахшие толпой застенки, которым не слишком придавали уюта даже букеты степных цветов, появившиеся на многих столах. Но разрешить оставаться наверху кому-либо кроме патрульных и дозорных было слишком опасно.

Любая шумная деятельность, включая оживленные детские игры, также была под запретом, поэтому ни о каких городских ярмарках не могло быть и речи, а в базарные дни все пришедшие на площадь старались понижать голос. В людях на подсознательном уровне прописалась уверенность в том, что излишнее веселье и гвалт чреваты смертельной опасностью. Тихие танцы Агеоны тоже в какой-то степени были свидетельством этого страха. Дни рождения и другие праздники по традиции отмечались только в подземелье, напоминая конспиративные сходки. Но новшества пришли и в катакомбы: в одном из заброшенных домов рабочие, разбиравшие завалы, нашли фильмоскоп и большую коробку с диафильмами, и так в подземной Бове появилось нечто вроде кинотеатра. Дети пришли в восторг от этих проступающих сквозь стены изображений и, даже когда каждый из них выучил наизусть все кадры, продолжали всматриваться в сказочные картинки. Теперь подземные вечера в промозглых подвалах стали проходить веселее и быстрее, а у школьной скуки появился еще один противовес.

Утихомирить детей