Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

сидя на табурете, то Тиди, словно обреченный висельник, подносил одну из петель к голове, но затягивал петлю на лбу и, вставая на одну ногу, как гимнаст или акробат, трезвонил сразу всем телом, широко расставляя руки и вращая шеей. Перед тем как начать звонить, он закрывал глаза и ненадолго замирал с веревкой в руке: в эти мгновения чрезмерная сосредоточенность его лица теряла человеческие черты, и юношу можно было принять за манекен или раскрашенную скульптуру.

Дела обстояли так: сперва эолы приводили в движение бубенцы изгороди, впуская в степную тишину инородный, будоражащий дребезг, затем часовые включали сирены, и уже через пару мгновений дежурный звонарь получал по рации сигнал от промежуточного патруля, который, словно позывные охотничьих рожков (с той разницей, что трубили здесь те, кому угрожала опасность), тут же усиливали многочисленные автомобильные клаксоны, после чего колокольный звон собирал весь этот сонм надвигавшихся на Бову беспорядочных звуков в сплоченные оркестровые группы, которым отводилась роль перкуссионного аккомпанемента, сопровождающего выступление четырех солистов-колоколов. Густой гул и жужжащий щебет оставались на заднем плане, а атакующие, дробные удары занимали авансцену, и через несколько мгновений аранжировку дополняла шуршащая суета прячущихся людей и гомон их голосов. Налитый неописуемой тяжестью и при этом приятно-тягучий рокот медленно расплывался в воздухе и заполнял все пространство. Баланс и пространство этой шумной симфонии словно были тщательно выстроены опытным звукорежиссером. Услышав тревожную, растекающуюся по переулкам канонаду, каждый раз ту же самую и все же новую, жители Бовы спешили спрятаться в подземелье, но в каком-то скрытом уголке своего сознания испытывали странное наслаждение от разносящегося в пепельном тумане концерта. Лишь несколько раз, когда звонарей не оказывалось на месте (причина отсутствия всегда была уважительной), дозорным приходилось самим бить в колокола, и сразу было слышно, как неумело они это делают. При этом сами братья, конечно, не имели представления о том, что создали новый музыкальный стиль. Кажется, восторг испытывали не только люди: услышав звон, маленькие степные птицы всякий раз начинали кружить вокруг колокольной ратуши и продолжали свой короткий танец до тех пор, пока лиховест не прекращался. И только Чинцу, подлинному автору этого музыкального замысла, которому уже исполнилось двадцать семь, металлические завывания напоминали стоны давно умершей дурочки Чжолы, когда-то разбередившей своими дикими криками его и без того хворое сознание.

Переход к наземной жизни был постепенным, подземных обитателей выпускали на свет группами, и последними высвободили детей. Многие взрослые – те, кто продолжал работать в тоннелях, – не видели дневного света больше пятнадцати лет, а большинство подростков, не говоря о тех, кто был еще младше, – не видели никогда. Выходя в прохладную пустошь города, они прикрывали ладонями глаза, потому что бледное сияние дня ощущалось как безжалостная вспышка. Вместо спертого, пропахшего гнилью подземного дыма они вдыхали головокружительный, смутный воздух, пропитанный полынью и степными цветами, чувствуя себя так, словно дышат в первый раз в жизни. А еще выход из пещер был перемещением из обволакивающего шума в блаженную тишину – здесь, на поверхности, без предупреждения исчезало давящее эхо тоннелей, и вдохновенный покой рассеивал скопившийся в их черепах туман. Эта пара лет принесла больше изменений, чем предыдущие семнадцать, проведенные под землей.

Заброшенные дома выглядели как ненастоящие, что-то вроде фотографий, вырезанных из старых газет, напоминая ветхие декорации или растерявшие посетителей кунсткамеры, наполненные хламом забытых эпох. Все пришло в негодность, и, однако же, сами улицы остались на своих местах. Это было невероятно и вызывало неописуемый восторг. Старые стены олицетворяли величественную неизменность, нечто все еще значимое, драгоценное: нестертое прошлое и сулящее надежду предстоящее. Неказистые скаты крыш, обветшалые мезонины, покосившиеся заборы, целые пролеты которых были позаимствованы для подземных работ, как и многие двери, – люди заходили в накрененные дома, словно робкие археологи, не знающие, с чего начать свою работу, но чувствующие, что эти хибары знают о наземной жизни значительно больше, чем они сами. Раскоряченные, лопнувшие, обглоданные жилища казались несуществующими, словно зависшими над землей. Некоторые старухи и вправду так щупали щербатые стены, словно хотели удостовериться в том, настоящие ли это дома или муляжи. Неспособные поверить, что снова увидят улицы родного города, теперь они неторопливо вышагивали, опасаясь уходить слишком далеко от спусков в подземелье, и все-таки их влекли казавшиеся забытыми повороты. Ссохшийся мох на обветренных ступенях можно было принять за дырявую ковровую дорожку, проросшие сквозь пол репей и трава дыбились колючим ворсом, а букли дикого винограда переползли через щели и оконные проемы внутрь комнат, сделав их похожими на джунгли. Сквозь проемы в крыше мрело небо, чердаки были облюбованы крохотными, неспокойными птицами, свившими там гнезда, подвалы превратились в притоны для пауков и мышей, а о немытые стекла обреченно бились пленницы-мухи, мечтавшие вырваться на свободу и не страшившиеся всемогущих эолов. Заходя внутрь, стоило оглядеться, нет ли над головой гнилых притолок, угрожающих свалиться прямо на незваных хозяев. И хотя лица были обмотаны платками, тучи пыли все равно влипали в глаза и заставляли чихать по много раз. Постаревшим владельцам все же хотелось думать, что выморочные жилища немного сохранили запах прежней, беспечной жизни. Хотя все эти годы в домах орудовали патрульные, то и дело заимствуя здесь кое-что для подземной стройки, рядом с дырами от оторванных досок сохранилось множество оставленных здесь почти двумя десятилетиями ранее слезоточивых вещей, покрытых налетом песка. В изорванных временем и ветром занавесках, похожих на обветшалые хоругви мертвых церквей, люди узнавали следы былого уюта, в расколотых плошках – шумные застолья, в изъеденных ржавчиной кранах – прежнюю чистоту, в съеденных молью кофтах – домашние гардеробы, а в порыжелых, с диким скрипом проворачивающихся петлях – свой ежедневный выход на свободные от опасности улицы. Старые гамаки, сетки которых, истончившиеся от старости, наверняка тут же порвались бы, если бы кто-нибудь решился прилечь, напоминали о времени, когда отдых не казался беспечной роскошью. Мало-помалу эти петли начнут подтягивать, поправят разболтавшиеся крючки и шпингалеты, а рухлядь сожгут. Да, Бова будет пытаться вспомнить саму себя.

Гостеприимные вывески «Кондитерская» и «Цветы» абсурдными знаками повиснут над отороченными нитчатой паутиной и рельефной пылью строениями. Столь же несуразными покажутся и автобусная остановка неподалеку от ратуши, и автозаправочная станция, и проржавелая вышка сотовой связи. А навсегда погасшие планшеты и смартфоны, предназначение которых было плохо известно новому поколению, будут использовать разве что как черные, отражающие небо зеркала. Дети будут выходить на улицы с опаской, толком не понимая, для чего предуготовлены сами эти проемы, похожие на недостроенные тоннели, лишенные сводов, но еще больше своей пустотой их испугает раскинувшаяся до горизонта степь. Должно будет пройти время, пока они не привыкнут к жизни, которую когда-то принято было называть естественной. И хотя они окажутся в городе в первый раз, откуда-то к ним придет чувство, подсказывающее, что они возвращаются домой.

Единственным человеком, для кого Бова будет обречена остаться посторонним местом, станет Чинц. Быть может, он осознавал это, еще затевая свой масштабный проект, но только теперь, впервые начиная по-настоящему знакомиться с городом, вождь ощутит его абсолютную чуждость. Сплав холодного света, тревоги и немоты – вот все, с чем будет ассоциироваться у Чинца этот притворяющийся обитаемым некрополь. Но чтобы не забегать вперед, нужно рассказать об Агеоне. Ее история тоже будет упреждением некоторых эпизодов,