Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

Еще в детстве Агеона смотрела на взрослых болезненно-умоляющим взглядом, словно надеялась на объяснение, почему все это происходит с ними, почему жизнь необходимо претерпевать, но даже мать, конечно, не знала ответа на эти вопросы. Все, что она могла, – это приобнять девочку, отчего действительно становилось немного легче, но все же она никогда не успокаивалась до конца. Кто бы мог подумать, что из запуганного ребенка вырастет полная решимости девушка, своим своеволием способная дать фору даже Иданне. Однако намерения Агеоны будут направлены совсем в другое русло. Побывав на выступлении Чинца в гидростанции, она – как и многие – воодушевится его идеями, а когда в Бову вернется жизнь, Агеона объявит, что хочет учить детей танцам. Шима усомнится в этой идее и, подняв острый подбородок, скажет, что ему нужно посоветоваться с вождем. Но Агеона опередит опытного советника и сама отправится на встречу с Чинцем. – Танцы? Но ведь музыка, как и все громкие звуки, по-прежнему под запретом. Да если бы и не была, разве в городе остались музыкальные инструменты или работающие проигрыватели и колонки? – удивится вождь. – Мне не понадобится звуковое сопровождение, это будут танцы без музыки, многие дети ведь и не знают о ее существовании, – ответит Агеона, а Чинц подумает, что короткая стрижка придает ей еще больше женственности. Уроки танцев станут частью городской жизни, превратившись для детей в альтернативу школьным урокам, а для некоторых взрослых – в подлинное освобождение. Так, одним из завсегдатаев танцевальных занятий станет неподвластный взрослости Тиди – эти движения научат его еще лучше улавливать внутренние ритмы. Танцы в тишине – Чинц, конечно, не решится принять в них участие, но будет заворожен Агеоной. Он почувствует, что ее печальное лицо сопровождает странный, притягательный ореол, а ее походка притягивает, и от этого нельзя будет отмахнуться. Ему захочется обнять ее и никогда не отпускать. Просто тихо говорить ей какие-то слова, погружать пальцы в ее волосы, гладить ее кожу. И Агеона даже позволит это. Она будет смотреть на вождя с каким-то притягательным состраданием, нередко будет и улыбаться ему, но что еще удивительнее – он тоже улыбнется в ответ. И хотя влюбленным в Бове даже после выхода из катакомб будет не так-то просто оставаться наедине и миновать пересмешек, кривотолков про вождя и его избранницу все, не сговариваясь, станут избегать. Известно будет только, что Агеона быстро поймет что-то особенное про Чинца, и, кажется, именно это осознание и станет причиной их расставания.

Вот тогда-то Бова и предстанет в сознании Чинца похожей на номер старой гостиницы, где можно навести порядок, расставить мебель так, как тебе удобно, но в котором всегда будешь чувствовать себя постояльцем, задержавшимся на сверхдолгий срок. Все детство обожавший запираться в подвале, теперь Чинц вызволит из катакомб целый народ. Нет, тот родной подвал, из которого в любой момент можно было подняться к родителям, не имел ничего общего с многолетним заточением в тоннелях. Спустя годы он все еще пытается войти в здание, прежде бывшее его домом, а теперь не впускающее его, и все же Чинц срывает занавесь из паутины, а затем, минуя бутыли с давно пропавшей водой и коробки с немолотым – и кто знает, возможно, еще не совсем прогорклым – кофе, сразу поднимается на второй этаж (долго оставаться в магазине и тем более спускаться в подвал он, разумеется, не хочет). Заходит в комнату, прежде это была детская, смотрит на несуразно крошечную кровать, покрытые пылью игрушки в ящике комода, по недосмотру оставленного приоткрытым, но пожурить за эту оплошность уже некого и, главное, некому. Он выглядывает на улицу сквозь тусклое, немытое стекло. Или же выглянуть не получается, потому что ставни наглухо захлопнуты ветром, он пытается их раскрыть, но заглушка заела, и поэтому комната остается погруженной в муаровый полумрак. Чтобы видеть предметы, приходится зажечь свечу. Подвижное пламя расшевелит застывшие тени. Их броски, их сплетения, их дым. А потом он заходит в соседнюю комнату, прежде это была спальня, какой-то призрак поднимается с кровати и говорит ему: не может быть, как ты вырос! И, не сумев разглядеть отцовского лица, обнимает его за плечи и чувствует их дрожь, потому что сам он тоже призрак. А где же мать? Почему ее здесь нет? Прежде здесь была мать. Он поднимает голову и вспоминает коричневатый цвет потолочных досок, выше – только крыша, он помнит, как боялся ночных птиц, царапавших лапами металлические листы. Если это были птицы. С таким же успехом птицей можно назвать и его самого. Так или иначе, домой вернутся все, кроме него – властителя не так уж нужного ему города, жизнь в котором, несмотря на видимость свободы, отныне будет подчинена ожиданию постороннего звона.

Да, это приближение звуковой стены нельзя спутать ни с чем другим. Но уже через несколько минут раскатистый, как переливы ритуальных гонгов, гул тает в последнем ударе, оставляя в расшевеленном воздухе только далекий дребезг, отзвуки сирен и гудков, завораживающие, но одновременно чем-то похожие на лязг кандалов, оковавших арестанта, которым продолжает оставаться город. А через несколько мгновений по улицам начинают рыскать эолы в тщетных поисках жертв, слышится дребезг проржавелого металла, плохо прилаженного к крышам и оттого звенящего при каждом новом порыве. Шелестит выветренная из сараев солома, раскачиваются вновь разбитые фонари, ударяются о мостовую забытые у стен метлы, и, конечно, слышатся раскаты исхлестанных ветром колоколов – раскачиваемые эолами, они продолжают греметь и без участия звонарей. А когда враги покидают Бову, по ее кварталам вновь расползается оглушающая тишина. Протяжная пауза, в которую в течение некоторого времени никому не дозволяется по-настоящему вслушиваться. Даже патрульных отделяют от нее плотно закрытые окна окожурившихся песчаной коркой автомобилей.

Патрульные отныне выезжали только в степь, где ежедневно сменялись дежурные посты. Одной из их задач стало очищение городской изгороди от скапливавшихся вдоль нее косматых шаров перекати-поля – они упирались в гроздья колокольчиков и могли помешать звону. Этих растительных дикобразов приходилось вилами перебрасывать на внутреннюю сторону, и там гонцы эолов раз за разом продолжали свой подступ к городу, где жители наконец собирали их в кучи и предавали чумных исчадий сожжению. Воздух степи был все так же окрашен пыльной сепией, и одноликому фону противостояли лишь стойкие, упорные травы, зелеными и темно-бурыми полосами уходившие вдаль до самого горизонта. Там, в траве, что-то неизменно продолжало пресмыкаться и стрекотать. Осы, сверчки, жуки – все они отнюдь не собирались терять свое господство над степной тишиной.

А в Бове происходило неслыханное. Ний, внук несчастной Абайи, за которым в подземелье закрепилась слава цирюльника, открыл заброшенную парикмахерскую своего деда, и теперь стрижка происходила не при свете тусклых ламп в темном углу пещеры, а на заполненной дневным светом старой террасе. Добродушный толстяк, чья рано облысевшая голова словно свидетельствовала о том, что он мечтает предложить другим то, чего оказался лишен сам, с усердием подстригал челки, расчесывал локоны и выщипывал волосы из темных ноздрей. Но едва ли не главным событием стало то, что Ний отыскал внушительный запас опасных бритв и, пригласив всех желающих избавиться от бород, совершил настоящую революцию. Бросавшаяся в глаза многолетняя разница между руководителями Бовы и обычными