Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

Как и в случае с тоннелями, в это строительство так или иначе будет вовлечен почти весь город. Если в расчетах Чинца и найдутся какие-то погрешности, то предельно незначительные, и это лишь укрепит его авторитет. Да и сам вождь еще больше возмужает, длинная щетина на его щеках станет похожа на иглы татарника, и теперь уж точно мало кто сможет признать в нем худого, слабосильного мальчишку, по какому-то роковому стечению обстоятельств попавшего в Бову. Но обо всем по порядку.

Прежде всего нужно было убедиться, что электрофургоны пройдут по степному бездорожью. Лучше, конечно, сказать не фургоны, а обшарпанные металлические страшилища, которые превратились в развалюхи еще до ухода под землю, а теперь и вовсе напоминали нечто вроде бытовок, к которым за какой-то надобностью приделали колеса. Но, ко всеобщему облегчению, эти потрепанные покрышки без труда пробивали просеки в высоком ковыле. Плотная сухая земля, дымившая грязно-золотистой пылью, оказалась вполне пригодной для перемещения машин, и тарахтение их двигателей теперь ежедневно нарушало густоту тишины. Для одного участка строительных работ приходилось задействовать пять автомобилей. Четыре вставали крестом, так что рабочие, приезжавшие в пятой машине, оказывались в центре – на расстоянии полукилометра от каждой из остальных. Двое рабочих подготавливали ямы для столбов и присыпали песком их основания после установки, двое других забивали в тощую землю колья и прилаживали к столбам поперечные лаги, а еще одна пара стояла наготове с мотком сетки и, как только приходило время, разматывала ее и закрепляла на подготовленном каркасе. Но по сигналу клаксона все они готовы были побросать кувалды, лопаты и гвозди: звук добирался до них за полторы секунды, а ветер в лучшем (вернее сказать, в худшем) случае за семнадцать, но, как правило, эолы перемещались медленнее. И все же нельзя сказать, что работники чувствовали себя в безопасности. Хотя, второпях запрыгнув в фургоны, люди были надежно защищены от смерти, и пусть даже они почти привыкли к тому, как отстраненный, кычущий свист приближался, как начинал шевелиться за стеклом воздух, как на его ровном течении появлялись какие-то взрезы, зарубки и складки, как воздух изгибался, снедаемый чем-то таким же невидимым, как и он сам, как уже безо всякого гудения, само собой возникало ощущение чего-то предельно постороннего, как ветер обволакивал кабины, не проникая внутрь, – несмотря на то что они и были готовы ко всему этому, все равно и рабочим, и патрульным каждый раз становилось в эти минуты не по себе, многие почему-то ожидали, что именно в этот раз что-то может пойти не так и эолы неведомым способом проникнут в салон. Этого не происходило, а у патрульных даже имелся запас воды на случай, если враги задержатся, но их нашествия никогда не длились дольше получаса, и, как правило, степь довольно скоро прекращала пылить.

Так строительство изгороди одновременно стало и пробой будущей наземной жизни, и вполне обнадеживающим экспериментом: за первый месяц работ ни один из задействованных на стройке тружеников не погиб, хотя времени на спасение у них было в разы меньше, чем предполагалось для будущей наземной жизни в Бове. Чинц лично выезжал вместе с рабочими в степь, стоял со схемами в руках, вносил правки в свои записи, совместно с прорабами корректировал строительный план и на равных правах с рядовыми участниками стройки пережидал в фургонах атаки врага. Наконец опостылевшее многим рытье тоннелей остановилось, и теперь все время посвящалось работам в степи, ритмичные удары кувалды и молотка разносились в сиреневой мгле, как отсчитываемые метрономом такты. Несмотря на постоянную опасность, рабочим нравилось, вдыхая колючий запах, трудиться под широким небом, среди молчащих просторов, среди спрессованных ветрами ярдангов, лиловых цветков тимьяна и поблескивавшей в боязливых потоках света росы.

А в подземелье в это время все, включая детей, занимались изготовлением глиняных и металлических колокольчиков; затем бубенцы и всевозможные дребезжащие предметы, собранные патрульными в заброшенном городе, нанизывали на проволоку, словно жемчужные бусины на серебряную нить, и потом все это сплетали в звучный невод, который на прочных цепях и крюках подвешивали на каркас изгороди. Когда эолы в первый раз прошли сквозь звенящую изгородь, стало ясно, что план сработал даже в большей степени, чем ожидал Чинц: цепочки, колокольчики, черепки, пустые консервные банки, всевозможные железки и бесформенные стекляшки, словно осколки подвесок от сотен разбитых люстр, издавали столь громкий лязг, что, казалось, он в одно мгновение заполоняет все порожнее пространство до самого горизонта. Это звякающее, напористое журчание можно было сравнить с непрерывным стрекотом цикад или медведок, только неживых, механических, и оттого эта трескотня была куда более звучной.

Другим событием стало превращение верхнего яруса ратуши в колокольню. В центре восьмигранной залы установили звонницу из четырех колоколов разного размера, каждый из них соорудили из четырех медных пластин с подвешенным в центре молотом-языком. По просьбе Чинца при изготовлении постарались соблюсти пропорции, соответствующие музыкальным интервалам, и это почти удалось – неприметную фальшь смогло бы услышать разве что натренированное ухо маэстро, а таких в Бове испокон века не водилось. Стекла удалили, и сквозь оконные проемы густой колокольный гул разносился по всему городу. Звонарями стали Тиди и Гидф – сыновья Дапо, встретившего смерть раньше, чем тоннели наполнились новостями о возвращении к наземной жизни. Но бедолага умер, зная, что оставляет достойное потомство. Братья работали посменно, и, поскольку удары языка, бившего о стенки рынды, были наделены единственным – сугубо зловещим – смыслом, у них не было времени на репетиции. Собственно, от звонарей требовалось лишь громко оповещать горожан о подступающей опасности, но они умудрялись находить в своем занятии красоту, и действительно, можно было поразиться тому, сколько величественных и тревожных сочетаний Гидф и Тиди извлекали из четырех самодельных кампанов. И хотя дежурить братья должны были по очереди, они много часов проводили вдвоем, сидя на колокольне. Не имея представлений о музыкальной грамотности, почти все свободное время они посвящали обсуждению звуковысотности и тембров, тайком выстукивая разные ритмы на подворачивающихся под руку предметах. Худощавые, длиннолицые юноши внешне были почти точными копиями друг друга, даже серые шляпы с обвислыми полями носили одинаковые. Их можно было бы перепутать, если бы Гидф не был почти на голову выше брата и не отличался большей расторопностью. Это проявлялось и в овладении ритмами: он мог в любой момент схватывать новые звуковые последовательности и без предупреждения начинал отстукивать их ладонями на коленях, а Тиди сначала должен был услышать ритм в своей голове, словно его музыка рождалась из какого-то вселенского одиночества. Но, едва разучив очередную формулу, Тиди тут же делился ею с братом, и, как правило, его сочинения оказывались более замысловатыми. Лишь недавно миновавшие подростковый возраст, они больше походили на выдуманных, мультипликационных персонажей, чем на бдительных вахтеров, ответственных за жизни соотечественников. В какой-то момент Шима обратил внимание Чинца на то, что звонари слишком увлеклись музыкой и из-за этого могут позабыть вовремя прервать набат и спуститься со своего чердака, плотно закрыв люк, что повлечет за собой не только их гибель, но и дополнительные опасности для подземной части города. С сыновьями фокусника провели беседу, но они сразу поклялись (и сдержали обещание) укладывать свои короткие концерты в отведенные пять минут. Один разливал звон, а второй засекал время. Причем техника их исполнения немного различалась: если Гидф вставлял в петли веревок ноги и руки и, похожий на сгорбившегося жука, управлял звонницей,