Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

полки взятые книги. И чем больше истрепывались их переплеты, тем сильнее он привязывался к этим изданиям. Прошел год, Чинцу исполнилось двадцать, и никто не знал, что́ именно он вычитывает в пыльных томах. Бова продолжала жить по плану, составленному Чинбом, хоть и не так бойко, но все же понемногу расширяя катакомбные и тепличные территории. Строительство контролировал Шима, и Чинц почти не вмешивался в эту однообразную жизнь. Кое-кто начал поговаривать, что преемник не так решителен и не столь трудолюбив, как первый правитель. Чинц и вправду походил на праздного мечтателя, из которого не выйдет ничего путного, и даже его внешность – печально-рассеянный взгляд, пухловатые щеки, кудрявая шевелюра и тонкие губы – виделась совершенно неподходящей для будущего вождя. Но вся эта болтовня быстро пресекалась тем аргументом, что в этом возрасте и Чинб тоже не выказывал таланта повелевать людьми, а точно так же уединялся в мастерской, быть может, вынашивая будущую решимость. Чинц, как и прежний правитель, действительно проводил там целые часы, принадлежавшие ему одному, скрытые от посторонних глаз. И он ценил это время не меньше, чем первый вождь Бовы.

Вооружившись линейками и чертежными принадлежностями, Чинц конспектировал что-то в толстых тетрадях, но до поры не показывал своих записей и схем никому. Лишь изредка на закрытых совещаниях в цехах гидростанции его неотчетливые планы слегка приоткрывались. Именно приотворялись, а не прояснялись, ведь просьбы Чинца были абсолютно непредсказуемыми и, казалось, никак не соотносились друг с другом: он то просил проверить работоспособность оборудования, не использовавшегося со времен войны, то требовал разыскать крупномасштабные географические карты, то справлялся о том, на каком расстоянии рации начинают терять сигнал, то интересовался количеством сварочных аппаратов. А однажды Чинц распорядился, чтобы дозорные начали систематизировать появления эолов и фиксировать направления их перемещений. Теперь в задачу наблюдателей входило не только предупреждать о появлении песчаной пыли или клубов перекати-поля, но и указывать на специальных схемах, откуда именно приближались эолы. На основе этих записей Чинц еженедельно зарисовывал новую розу ветров, и каждый чертеж не был похож на предыдущий. Поведение эолов не отличалось никакой последовательностью: появляясь то с одной, то с другой стороны, они не задерживались в городе надолго и исчезали – каждый раз в новом направлении. Розы ветров Чинца напоминали картины авангардистов, и в прежние годы какой-нибудь музей, наверное, смог бы использовать это собрание для выставки нефигуративной графики. Пока же все это скапливалось в канцелярских папках, а Чинцу даже не требовалось сравнивать направления стрелок, чтобы понять, что между ними нет почти ничего общего. Но должно было пройти несколько лет, чтобы можно было сделать какие-то серьезные выводы о сезонных перемещениях эолов. Шима без особенного энтузиазма поглядывал на эти каракули, в глубине души считая, что силы и время можно было бы потратить более рациональным образом. Но ведь и многие схемы Чинба сперва могли показаться бессмысленными. Шима знал, что не надо слишком спешить с выводами.

Так прошло еще несколько лет. Чинцу пошел двадцать пятый год, но пока что он еще был на четыре года моложе Чинба, призвавшего когда-то уйти в подземелье тех, кто выжил после второго пришествия эолов. Сколько их было с тех пор, этих пришествий? – думал поседевший советник, на глазах которого вырастал новый правитель. Шима смутно понимал, что в Чинце происходят какие-то изменения, хотя и не мог объяснить, в чем именно они заключаются, но что-то проявлялось в чрезмерно задумчивом взгляде, замедлившейся походке, даже в темпе речи – Чинц словно приструнивал себя перед решающим боем. Так что Шима не был поражен, когда услышал, что он хочет созвать совещание, на котором собирается поделиться своими планами о будущем Бовы. Когда-нибудь страсть к расчетам и чертежам должна была выплеснуться в слова. Советник спросил, не стоит ли сперва обсудить это с глазу на глаз, но Чинц настаивал даже не на обычном совещании, а на большом собрании, которое предложил провести в турбинном зале гидростанции, ненадолго приглушив хрипы моторов. Во времена Чинба каждый чертеж вручался главным инженерам, а для простых грабарей рытье тоннелей было выполнением неизвестного им высшего плана, вмешиваться в который им ни при каких обстоятельствах не пришло бы в голову. Вождь, рассказывающий всем подряд о каких-либо проектах и тем более спрашивающий мнения масс, – эта идея не имела никаких шансов появиться в старой системе координат. Речь шла вовсе не об обычном узком круге, на этой встрече Чинц рассчитывал собрать десятки инженеров, коровниц, грабарей, швей, дозорных и патрульных, а кроме того, настаивал на присутствии молодого поколения – не только своих ровесников, но и пятнадцати-семнадцатилетних подростков, словно они не хуже опытных начальников разбирались в управлении городом. Шима не понимал, зачем понадобился этот спектакль, в котором исполнитель главной роли не застрахован от фиаско, и демонстративно шмыгнул носом, но Чинц не обратил никакого внимания на его знак. Похоже, он и вправду его не заметил.

Столь крупных собраний в Новой Бове никогда не проводили, и сразу возник вопрос, где отыскать столько стульев. На это Чинц тут же объявил, что ни в коем случае не нужно рассаживать слушателей рядами, к тому же этому все равно помешает турбинное оборудование, поэтому лучше обойтись подручными материалами – любыми скамьями, табуретами и даже мешками с землей, рассредоточенными по залу между гидроагрегатами, а главное – нужно устранить всякую иерархию в рассадке, пусть все сядут на случайные места, для этого и начальникам не нужно сидеть вместе. Это было совсем не похоже на выстроенные Чинбом способы управления, и, конечно, идею не удалось реализовать буквально: те, кого никогда не приглашали в здание гидростанции и с чьим мнением обычно никто не считался, вопреки свободной рассадке все равно чувствовали себя неуютно, а, например, многие щуплые подростки отродясь не видели дневного света, и, хотя свечение из немытых окон нельзя было назвать ослепительным, после царившей в подвалах черноты они чувствовали себя как на допросе, ожидая каких-то распоряжений. Собравшихся распределили между гидроагрегатами, электрощитами, побуревшими – как будто обросшими порыжелой блушвой – насосами, замотанными старым рубероидом трубами, бетонными плитами, обтянутыми подлинным мхом цвета истертого малахита, наскоро сбухтованными шлангами, обмотанными засохшим малярным скотчем индикаторами с красными стрелками, накрытыми пленкой деталями и инструментами, заржавелыми решетками, круглыми кранами, похожими на штурвалы, предназначение которых оставалось туманным для большинства собравшихся. Зрителей загадочного представления рассадили прямо на сцене, посреди странных декораций, чтобы как-то задействовать в готовящейся постановке, но при этом забыли даже намекнуть на то, какие роли им предстоит исполнить. В то же время белые цифры, нанесенные на облупившуюся серую краску заполнявших зал цистерн, будто обозначали номера театральных лож, и в каком-то смысле эта фолиация придавала происходящему дополнительный вес, напоминая, что количество мест строго ограничено. Так или иначе, происходившее произвело на всех ошеломительный эффект, а ведь Чинц еще не начал говорить и даже не показался на глаза собравшимся. Наконец, дождавшись, пока все рассядутся и выслушают комментарий Шимы, касавшийся технической безопасности, Чинц появился на балконе, служившем основанием для подвесного крана. За его спиной, по правому краю балконной балки, висела карта Бовы и окрестностей, а на крышку мотор-редуктора он положил указку и папку с какими-то бумагами. Лучшей кафедры для предстоящего доклада нельзя было и придумать: возвышаясь над аудиторией,