Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

вазы и торшеры никогда не переставляли, ведь усовершенствовать эту однажды найденную гармонию представлялось невозможным. Но обычно никаких гостей не было. Вечерами Чинц подолгу сидел на барном стуле у выходившего на дорогу окна: ему нравилось смотреть на пролетавшие мимо огни фар. На стене тикали часы, смастеренные в виде гигантских наручных, с ярко-синими стрелками, их ему подарил отец. Стол, за которым он делал уроки. Комната на втором этаже. Он любил ее, как и подвал с прозрачной дверцей, которая спасла ему жизнь. Погреб и мансарда – да, он любил их больше первого, хозяйственного, словно до конца не принадлежавшего им этажа. В родительской спальне – широкий балкон, на котором в хорошую погоду сушили белье. Редкие вечера, когда они все вместе смотрели там, в спальне какие-нибудь фильмы, когда еще кто-то снимал кино. Наверное, родителям больше хотелось посмотреть что-то свое, но чаще всего они уступали сыну, разрешали развалиться на их широкой кровати и соглашались даже на мультики. Теперь уже никто не вспоминает об их существовании. Да, всего этого больше нет. Он любил тот дом, фантазируя, что в действительности это не родители сделали там ремонт, превратив первый этаж в магазин, а сам дом пошел им навстречу, предоставив приют. Ему хотелось бы побывать там еще раз, но с тех пор никто не выезжал за пределы Бовы, да и испортившееся топливо больше не годилось на заправку, а помогало разве что распалить костры вроде того, что развел перед смертью вождь.

Когда он закрыл стеклянную дверцу, он еще не знал, что встретится с Чинбом. Он понимал хозяина мастерской без слов и отдавал себе отчет в том, что бо́льшую часть своих знаний получил от Чинба. Любил ли он своего наставника? Сам он никогда не задавался таким вопросом. Исчезнувшего отца он любил, а Чинбу, наверное, можно сказать, был благодарен. Он научил Чинца выстраивать внутреннюю крепость, о существовании которой мальчишка не знал до встречи с ним. Когда в подземелье открыли школу, немногое там заинтересовало Чинца, все самое главное он уже узнал от хозяина мастерской. Да и предметов в новой гимназии было совсем мало: математика, естествознание, язык и история. Первые два урока преподавала Мекна, а два других – Тейна. Учительницы были не так уж сильно похожи внешне, но казались сестрами. Их монотонные голоса погружали в сон, но стоило кому-то зазеваться, как его пробуждал раздраженный оклик. И хотя на Чинца они никогда не повышали голос, он все равно не чувствовал себя уютно на этих тусклых занятиях. Угрюмые лица учеников изредка могла озарить лишь неискренняя, заискивающая, призрачная улыбка, словно поделенная одна на всех. Всех учащихся разбили на два почти равных по численности класса – начальный и старший, и патрульные даже раздобыли в бывшей городской гимназии меловые доски и учебники. И все же подземная школа производила довольно жалкое впечатление, больше напоминая тюремные собрания, чем настоящие уроки. Однако хозяин мастерской считал, что эти занятия необходимы, для него они были не просто формой обучения детей, но символом воскресения Бовы, и Чинц слушался его. Поглядывая на понурые лица одноклассников, он осознавал, что раньше в принципе не мог представить, что так скоро начнет скучать по старой, настоящей школе. Той, во дворе которой он мерился силой с одним из одноклассников, катаясь в луже на школьном дворе, как потом выяснилось, на глазах почти всех учителей, собравшихся на педсовет в кабинете как раз напротив их ринга. Теперь ничего этого не было, как не было и переполнявших ранец учебников. А у хозяина мастерской имелись книги по физике и механике – предметам, которые школьная программа подземной Бовы касалась лишь мельком, потому что некому было их преподавать. Эти книги, написанные сухим, лишенным всяких эмоций языком, казались увлекательнейшим повествованием на фоне бесцветных монологов Мекны и Тейны. А схемы и формулы, которыми были проиллюстрированы главы, мнились шедеврами графики, в изгибы линий можно было подолгу всматриваться, даже не понимая их значения. Но, слушая скупые комментарии Чинба, он понемногу начал разбираться в чертежах. Почему-то они всплывали перед глазами и в те минуты, когда он вспоминал Чинба стоящим у кирпичной стены. Словно изломы пламени тоже чертили какие-то неразгаданные формулы.

Когда он закрыл за собой стеклянную дверцу, он еще не знал, что ему припишут особый взгляд на смерть вождя. Но сказание, призванное передаваться каноном из поколения в поколение, тем не менее обзавелось собственными апокрифами. Может быть, главной причиной их появления стал как раз сотворенный Иданной образ Чинца – юноши, постаревшего в считаные секунды. Должно быть, он видел совсем не ту сцену, что Иданна. Впрочем, Чинц никому не поведал своей версии. Ее додумали за него. Эту историю всегда рассказывали тайком и полушепотом (сама Иданна никогда бы не одобрила этих кривотолков). Говорили, что Чинц успел постареть за несколько минут, потому что почувствовал что-то неладное. В его лице спряталось какое-то необъяснимое разочарование, словно он увидел все происходившее в кривом зеркале и вместо бесстрашного героя, сражавшегося с врагом, на его глазах свернулось в пустоту некрасивое, жалкое тело того, кто еще недавно казался ему непобедимым титаном. Сперва какой-то мелкий сор оторвался от земли, через мгновение баррикада из горящих кустов покачнулась, огненные шары покатились к стене и, судя по всему, даже не успели докоснуться Чинба. Эолы безо всякой боязни прошли сквозь пламя и окутали вождя своими бесцветными шалями. А потом вождь упал и, уже расщепляясь на фрагменты, еще пытался тщетно сопротивляться выветриванию. Чинц успел заметить, как тяжело он дышал перед смертью, как раздувались ноздри словно у попавшего в западню зверя. Горящие кусты еще некоторое время бились о кирпичи, к которым только что прикасалась спина вождя, бились, пока не распались на раскаленные нити, а потом погасли и они, потому что эолам надоело раздувать их пламя. Потому что эолов уже не было на пустыре. Как не было и Чинба. Так ли уж сильно отличалась смерть вождя от гибели несчастного безумца Руно? Последней абсурдной приметой присутствия Чинба в мире осталась пустая поржавелая канистра, непонятно как снова попавшая в его руки за миг до смерти. Может быть, он хотел плеснуть остатки бензина в начавшее затухать пламя. Когда он разжал тающие пальцы, канистра на мгновение зависла в воздухе, а потом, грохоча, ударилась о старую бетонную отмостку. Дребезг немного слышался через стекла теплиц, и лучше всех его схватил своим цепким слухом Чинц. Но сперва, еще когда вождь был жив, он услышал далекий гудок автомобильного клаксона – видимо, кто-то из патрульных предупреждал напарника об опасности. Два этих звука сообщили ему кое-что о будущем Бовы.

XIII Семь сирен

Царивший в тоннелях перегуд голосов и сгущавшихся в плотное эхо отзвуков ничуть не напоминал городского гула, и Чинц так и не смог свыкнуться с этим смутным, враждебным рокотом. Он всегда предпочитал ему глухоту мастерской и, когда попросил у Шимы разрешения проводить там больше времени, сразу получил согласие. Кому еще, если не Чинцу, принадлежало теперь молчание, воцарившееся в пропитанном металлической пыльцой спертом воздухе? Чинц проводил в музее вождя почти все свободные от посетителей часы, а перед уходом всегда возвращал на