Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

лишь нескольких упражнений, чтобы убедиться в том, что он уже выучил новые темы. Мальчику было ясно, что в беспорядке мастерской есть своя изысканность, какое-то невыразимое изящество, пыльная красота. А еще, впервые войдя в мастерскую, Чинц сразу заметил под стеклом на столе изображение матери и младенца. Запечатлены они были крайне необычно, не вызывая ассоциации ни с лицами на фотографиях, ни с картинами, ни даже с рисунками в детских книжках, которые когда-то, столетия назад, читала Чинцу его мать Зена. Может быть, это была иллюстрация к какому-то мрачному сюжету: женщина смотрела неестественно пристальным взглядом, словно впитавшим в себя всю горечь мира. Ее взор чем-то притягивал Чинца, хотя не получилось бы точно объяснить, чем именно. Мать и ребенок стояли напротив тусклой обшарпанной стены вроде тех, мимо которых ежедневно ходили жители подземной Бовы. Чинц робко спросил, кто это такие, и тогда Чинб кратко пояснил, что во времена, когда люди еще верили в бога, подобные изображения назывались иконами, теперь их уже не осталось, только вот такие старые вырезки из газет и книг. Чинц решил, что это какая-то безвестная богиня держит на руках своего сына. Больше они никогда не говорили об иконе. Каждый раз, бросая на нее взгляд, Чинц ничего не спрашивал, а Чинб не собирался разъяснять. Может быть, он и не смог бы ничего растолковать. Да, они часто сидели так, лицом к лицу, не произнося ни слова. Из-за тусклого света один глаз Чинба казался синим, а второй – рыжим.XI Погребальный огонь

Поначалу это могло показаться диким, но в полумраке подземного лабиринта все чаще начали слышаться задорные голоса и даже смех. Забытые, словно воскресавшие из могил звуки походили на недолгие вспышки пламени, старики могли помнить, что примерно так светились когда-то костры из влажной травы: сплошной дым, и лишь иногда то с одного, то с другого края бесформенную кучу прорезали рыжеватые лезвия. Сперва они быстро затуплялись и увязали в неподатливой ткани, но подпольное тление не прекращалось, даже если так и не прорывалось огнем. Примерно так, по мере разветвления новых тоннелей, к людям, получившим возможность распрямлять спины и даже выглядывать на свет, начал возвращаться робкий юмор. И хотя в смехе присутствовала какая-то неистребимая травма (словно впечатавшуюся в лица тревогу уже ничем нельзя было выскоблить), они снова пытались улыбаться и подшучивать друг над другом. Поначалу в этих смешках искрилось что-то болезненное, но мало-помалу неловкий флирт сменялся появлением новых семей, а крики младенцев перестали быть такой уж редкостью в этих застенках. Даже бедняге Дапо удалось наконец исправить свою расколовшуюся жизнь и встретить девушку, родившую ему двух сыновей и наконец позволившую считать, что хоть какие-то из его фокусов удались. Забавно, конечно, что в катакомбах, где каждый давно знал каждого, продолжало употребляться слово «встретить».

Обычные смерти, не связанные с растворением в ветре, увы, никуда не делись, люди мертвели не только в больничном зале, но порой прямо на нарах, для детей было не в диковинку наткнуться на неестественно замершее тело (чаще всего школьники* и сообщали первыми о таких находках), и поэтому еще одним неотложным делом оставалось испепеление трупов. Как и до изгнания, сожжение мертвых людей совершалось в электрических печах Бовы, подспудно упрочивая культ энергии тока и превращая ее в символ жизни и смерти. Электростанция и крематорий оставались единственными территориями, где в полной мере продолжали властвовать техника и прогресс. Да, здешний Бог был электрическим демиургом. После переселения под землю это стало еще более очевидным. Кстати, четверо испепелителей остались в живых лишь потому, что в злосчастный час пришествия эолов выполняли свою работу на церемонии сожжения в плотно закрытом и лишенном окон крематории. Эта мрачная пристройка гидростанции стала еще одним полноправным кварталом подземного города – сакральной его частью.

До исчезновения ветра жители забирали здесь прах родственников и, с едва приметной торжественностью во взглядах, развеивали его над степью – никаких могильных памятников, никаких плит, умерших просто возвращали пустоте. Все остальные обряды считались избыточными. Когда ветер исчез, пепел стали закапывать в сухую землю, а после пришествия эолов патрульные снова стали рассыпать его на траву, только уже без величественного промедления. Но это развеивание теперь обрело еще больший символизм: эолам открыто демонстрировали, что они не получат ничего, кроме пепла. А еще люди рассказывали, что степные ярданги большей частью выстроены не из степного песка, а из праха умерших и эолы отныне обречены строить надгробия в наказание за свои злодеяния. – Пусть потрудятся, – говорили люди. Это считалось справедливой карой для убийц, но поговаривали, что тем опаснее могла оказаться и ответная месть, поэтому профессия испепелителя теперь приобрела статус не менее рискованный, чем ремесло патрульных. Несмотря на предельную автоматизацию ритуала кремации и решетчатый колпак дымохода, по катакомбам продолжали ходить слухи, что злопамятные эолы способны проникнуть в помещение через трубу. Но прошло еще несколько лет, а враги так ни разу и не появились в крематории. Отсюда пошло новое поверье о том, что они боятся огня.

Предположение захватило и Чинба, или, кто знает, именно он мог высказать эту догадку первым. Огненный меч, изгоняющий эолов, – в этом образе было что-то столь притягательное, что логическая аргументация заведомо терпела крах перед героической иконографией. Чинб никогда не забывал, что до сих пор он оставался лишь царем кротов, что для подлинного освобождения его народу нужно не масштабное обустройство подземной жизни, а подлинная и абсолютная победа над эолами. И эту миссию нельзя было никому доверить, первую казнь эолов должен был осуществить сам Чинб. Он приготовил смертоносное оружие, и день, когда вождь попробовал воплотить мечту в жизнь, навсегда вошел в историю Бовы.

Все случилось двадцать седьмого августа. Несколько дней подряд Чинб выходил на пустырь за ратушей, рядом с теплицами, подступался к кирпичной стене и обливал бензином сухие кусты перекати-поля, загодя сложенные полукругом перед стеной. Сам он вставал внутрь ритуального полукруга и часами ждал, застыв, словно памятник самому себе. Вместе с ним ждали все, кому было разрешено подняться на свет. Их было немало. Кроме патрульных, сидевших в фургонах и готовых нажать на гудок, как только враги появятся на горизонте, в теплицах рядом с пустырем поместились еще несколько десятков человек, в основном те, кто был допущен к наземному труду, но не только они – здесь были и грабари, и лекари, и испепелители, даже несколько детей, ведь было ясно, что сражение войдет в историю, а юные свидетели проживут дольше взрослых. Все они были избранными. У каждого из них были некие неоспоримые достоинства и достижения. Конечно же, и Чинц тоже был там. Он видел все от первой до последней минуты. Все стояли, прижавшись к бледным стеклам, и считали протяжные, бесконечные минуты. Иданна уверяла, что и ее тогда пустили в теплицу, и нет оснований не верить этому признанию. Ей было не больше семи. С тех пор она так часто повторяла свой рассказ, что любой житель подземной Бовы смог бы без труда воспроизвести его по памяти.

Войдя последней в залу с прозрачными стенами, Иданна могла поклясться, что в итоге увидела больше многих. Она может повторить клятву и сейчас. Иданна клянется степью, озером и подземными гротами. Иданне можно верить. Заклинаясь криками последних птиц, пылью в морщинах и высокими ярдангами, Иданна знает, что́