Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

хотя с таким же успехом их пособниками можно было считать сами растения или дома и камни. Но, несмотря на нашествие насекомых, через два-три года в постоянный рацион питания планировалось вернуть не только картофель, капусту и тыкву, но также рис, чай, хлеб, лимоны, даже смородину, айву и клубнику. А пока в катакомбы передавали завернутую в полиэтиленовые свертки зелень. Пластиковые пакеты теперь берегли и стирали, как и тряпки для мытья посуды, благо самодельного мыла хватало на все нужды. Как только тоннель наконец был вырыт, попадать в теплицы стало совсем безопасно, а работа при дневном свете оказалась настоящим даром после месяцев сумерек. И все же, когда патрульные смотрели на работниц сквозь призму стекол – автомобильных и тепличных, – их мрачно сгорбленные фигуры выглядели застывшими в согнутом положении, и лишь тяпки, неустанно боронившие неплодородную землю, выдавали в них жизнь. Крестьянки склонялись в одинаковых позах: правая рука согнута под острым углом, левая – прямая, словно один и тот же силуэт искусственно размножили каким-то хитрым проектором, и в тусклых отсветах невидимого солнца их тела лоснились неприятным зеленоватым свечением. Глаза женщин часами буравили глинистую землю, словно работницы пытались взглядами помочь мотыгам, неустанно разбивавшим комья грязи. Казалось, однажды они не смогут разогнуть сутулые спины и так и застынут в согбенных позах, словно просящие милостыню старухи. Если они не боронили, то копали, или сгребали, или собирали что-то – ни одно из занятий не позволяло разогнуть спины. Иные вставали на колени, чтобы руками поправить саженцы, пачкая в земле и без того грязные юбки. Кое-кто мог бы назвать эти позы сексуальными, если бы в истертых телах оставалась хоть толика эротизма. А к вечеру они так уставали, что единственное, на что хватало сил перед сном, – это смотреть в пустоту, спрятав руки в складках длинных юбок. Женщины неподвижно сидели на укрытых ветошью нарах, и из-за неравномерно падавшего полусвета их лица по вечерам были похожи на портреты, написанные небрежными, грубыми мазками, словно состоящими из разнородных пятен. Некоторые, прежде чем уснуть, находили силы на штопку каких-то лохмотьев, но заметить это можно было лишь по редким вспыхиваниям иглы в худосочных пальцах. Как они умудрялись заниматься шитьем в этой темноте? Из-под закрывавших головы черных платков виднелись носы, щеки, подбородки, никогда – глаза, поэтому сложно было сказать, что́ в них мерцало – наверное, чередование усталости и самоотверженности. Да, несмотря ни на что, они понимали: если начать потакать боли и трудностям, от них уже не будет спасения, и это знание сберегало их от отчаяния.

Итак, одни возделывали огороды и готовились к уборке урожая, а другие продолжали подземный труд. Кто-то чистил стойла, а кто-то удобрял добытым навозом грядки. Те, кто не поднимался наверх, особенно старики, любили вечерами, выскребывая со дна мисок серую похлебку, послушать новости о событиях наверху. Были и те, кто полностью утратил доверие к наземной жизни и наотрез отказывался выходить на свет. Так, бедолаге Го, не доверявшему гонору ежедневно выбиравшихся наверх, существование в тоннелях теперь представлялось куда более надежной реальностью, чем непрочная вышняя суета. Он до самой смерти проработал строителем тоннелей, не стремясь выходить наружу и даже приближаться к шахтам и люкам. И хотя главной целью рытья был выход из тьмы на свет, его нисколько не интересовал этот финальный этап, и каждый раз, когда приближался приносивший коллегам удовлетворение заключительный день, Го переходил на новый объект. Его было не узнать – выбритые щеки теперь заросли щетинистыми клочьями, словно намеревавшимися компенсировать лысину худого черепа, хотя Го едва ли продумывал свою внешность. Его изжелта-серое лицо, окутанное лохмами растрепанных волос, больше напоминало морду затравленного зверя, а не прежний ехидно-веселый взгляд гончарного мастера. Черные круги вокруг мутно-зеленых глаз свидетельствовали о болезненности тела. В темноте он становился больше похож на фотонегатив, чем на живого человека. Но никому не приходило в голову осуждать его решения, наоборот, было ясно, что Го по-своему прав. К тому же его поступки если и выделялись на фоне стариковских чудачеств, то как раз своей непоколебимой силой. Он похудел и пожелтел, но не собирался отступаться от принципов. А в его лишенном волос черепе, своими неровностями напоминавшем камень, все время шевелились мысли, которыми он ни с кем не делился. Кто знает – может, это они и пригибали его голову. Со временем он завел привычку говорить сам с собой, и кое-что было слышно окружающим, или же он намеренно произносил отдельные фразы довольно громко. – Нет ничего хуже перемен, – часто повторял Го, – изменять жизнь – значит приближать зло. – Пожалуй, он и сам не узнал бы своего отражения, может быть, поэтому, проходя мимо зеркал, старался не заглядывать в них, словно подчиняясь какому-то охранительному инстинкту, как если бы там проступали многочисленные лица и руки, чьи-то – не его.

Переселение в темноту особенно сказалось на престарелых жителях: отсутствие прогулок, потеря привычного мира, недостаток лекарств, многочисленные смерти близких – все это замедляло движения не только тела, но и разума. Пещерный воздух потворствовал слабоумию. Этого полубезумия старцев старались не замечать, но скрыть его тоже было невозможно. Да и как удалось бы умолчать о событиях вроде того дня, когда старуха Абайя, убираясь в не так давно появившихся ванных закутках, проворчала что-то про забившие душевой водосток волосы, окомелком сгребла колтуны и, лишь сложив их в грязный совок, заметила, как шевелится этот зловещий клубок. Волосы оказались кучей длинноногих пауков, заползших в душ и спутавшихся в единый организм: былую множественность выдавали лишь бело-желтые шарики их голов, отвратительно переливавшиеся в тусклом свете. Но, похоже, Абайя так и не успела понять, почему космы шевелились, ее лицо выгнуло мятежной судорогой, старуха вскрикнула и забилась в какую-то нишу, и уговорить ее выйти из этого убежища удалось только через пару дней. Абайя с неожиданной покладистостью отреагировала на сотую просьбу дочери прийти перекусить чем-нибудь, но, вместо того чтобы сесть за стол, принялась протирать его поверхность, а потом увидела тени на стене и принялась отмывать и их. С тех пор эта заведомо проигранная война с тенями стала ее любимым занятием: маленькая, беспокойная рука водила грязной тряпкой по стенам, из одной стороны в другую, слева направо и справа налево, словно Абайя писала неведомое письмо для таких же безумцев, как она сама, в нелепой надежде на то, что когда-нибудь они смогут расшифровать пыльный бустрофедон. Присаживалась и тут же вскакивала опять, но забывала, зачем встает, снова садилась, раз за разом повторяя беспомощные движения, словно в каком-то ритуальном танце. Таскалась так час за часом, пока сама не становилась добычей теней, и тогда старуха принималась водить тряпкой по собственным ногам, рукам, груди, лицу. Так продолжалось до тех пор, пока кто-нибудь не замечал ее самоистязаний и, взяв за руку, не провожал до умывальника, о существовании которого она уже успевала позабыть. А ведь не больше года назад Абайя считалась образцовой хозяйкой, она действительно умудрялась отчищать шершавые стены от шпалер строительной пыли, превращать ненужный платок в изящный абажур для висящей над столом лампочки, а ржавую банку – в цветочную вазу. А теперь она гонялась за тенями. Ее заботливый взгляд словно остекленел и обратился внутрь. Порой казалось, что в прищуренных глазах хранится какое-то тайное знание: что-то невыразимое,