Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

маленький Чинц с сердитой отчужденностью смотрел на серые лица ухаживавших за ним женщин. Еще он напоминал проснувшегося после долгого сна и оттого поглядывавшего на все с непониманием и каким-то подозрением. Но жители подземной Бовы сразу полюбили Чинца, женщины переодели его и накормили горячей едой, мужчины, проходя мимо, теребили его кудрявую голову, и даже дети, поначалу сторонившиеся смурного сверстника, стали втягивать его в свои тихие игры. Мальчик оказался хорошим помощником, послушным и трудолюбивым, но подлинные причины любви к Чинцу были иррациональны: выживший ребенок, чье имя к тому же отличалось от имени вождя всего одним звуком, казался воплощенным символом спасения, и, хотя Чинбу не так давно исполнилось тридцать, Чинц, чей взгляд отличался цепкой пронзительностью, явно лучше всех подходил на роль будущего преемника. Должно быть, в это поверил и сам Чинб: заинтересовавшись судьбой единственного человека, выжившего в несчастном городе, он стал проводить с мальчиком больше времени, словно пытаясь окружить его той заботой, которой сам был лишен в детстве. Чинцу же льстило это внимание окружающих, и, хотя его нарочито скромный взгляд заранее отвергал любые подозрения в заносчивости, в действительности он ощущал себя кем-то вроде принца, вокруг которого суетятся норовящие угодить рабыни, и, для того чтобы повелевать ими, ему вовсе не требовалось отдавать приказы, а нужно было лишь сильнее вживаться в роль, ожидая новых аплодисментов. К Чинцу довольно быстро вернулась речь, и, не помня его тощим и озлобленным, едва ли можно было различить в нем те беспризорные, больные черты. Чинб часто просил его рассказывать о своей прошлой жизни, как будто считал, что это проговаривание поможет мальчику упорядочить собственную историю. И когда они дошли до эпизода с отъездом в Бову, Чинц рассказал и про открытое Эйоком окно, и про то, как это напугало его.

Чинб сразу поверил ребенку, но, решив убедиться, сходил в дальний гараж и легко распознал, что стеклоподъемник автомобиля, с тех пор уже никуда не выезжавшего, был заклеен чужой рукой. Этого доказательства Чинбу было вполне достаточно, тем более что он был нетерпим к подобным прихотям. Эйок сперва хотел произнести несколько слов в свою защиту, но вождь буравил его таким беспощадным, словно сдирающим кожу взглядом, что не было смысла выдумывать нелепые оправдания. Чинб все равно не поверил бы никаким отговоркам: его понимание произошедшего уже нельзя было изменить. Вождь сидел, держа правую руку между пуговицами спецовки, что придавало ему особенно властный вид. Большие черные глаза словно смотрели сквозь провинившегося, как прибор, способный читать мысли. К тому же вину Эйока наглядно подтверждало непроизвольное дерганье его бровей. Нет, никаких казней не последовало, раскаявшегося Дапо отстранили от работы патрульным на много лет, а вот Эйоку навсегда запретили покидать пределы бомбоубежища. Вместо шума двигателя он теперь вслушивался в аритмичные туканья куриных клювов, которые, склевывая зерно, стучали по каменному полу и сливались в острый рокот. Поговаривали, что в последние годы он был близок к безумию, объятия которого встречал равнодушно и без боязни. Жалел ли он о своем проступке? Нет, вполне возможно, что ту минуту, когда ему удалось поймать ладонью ветер, он считал главным событием, произошедшим с ним после изгнания. И, может быть, в сером подземном тумане ему раз за разом показывались клочки того, что он раньше называл своей жизнью. Но этого никто не знает. В его притаившемся под выступавшими надбровьями взгляде вместе с показным безразличием проявлялась какая-то непоколебимая, упрямая сила, непонятно как сохранившаяся в этом узнике, обреченном пожизненно прозябать в душных катакомбах.

Дапо, наоборот, всячески демонстрировал покорность и услужливость, а его приплюснутый нос и глаза, готовые заранее признать любые провинности, лишь придавали лицу выражение тупого раболепия, демонстрируя готовность к новым (словно бы вполне заслуженным) ударам. Чинб не верил в искренность его покаяния и скорее считал это бестолковой игрой, очередным неуместным фокусом, чем затаенной злобой, и никакого показного раскаяния не требовал, понимая, что оно тоже будет похоже на дурной спектакль. Дапо как будто еще только предстояло повзрослеть, и Чинб решил дать ему этот шанс. С возрастом бывший патрульный и правда перестал лебезить, во взгляде осталась только скорбная отрешенность, как будто он так и не понял, что́ именно хотел бы изменить в своем отношении к жизни. А что-то ведь явно следовало поменять. Снова садиться за руль он, к удивлению коллег, отказался. Многие жалели этого бедолагу, а вот с Эйоком до самой смерти почти никто не разговаривал, даже Дапо обходил его стороной, и, хотя бывший патрульный исправно выполнял обязанности уборщика тоннелей, само его имя стало считаться про́клятым: не зря же на слух оно было так похоже на «Эол» – не расслышав последний звук, слова легко можно было спутать. Кажется, никто уже не вспоминал о том, что именно Эйок привез в катакомбы любимого всеми Чинца.

IX Разрастание лабиринта

Работы на поверхности не замедляли подземной жизни, ведь о том, чтобы полностью возвращаться на свет, по-прежнему не было и речи. Важнейшей задачей пока оставалось расширение катакомб. Необходимо было новое пространство, поскольку даже хлева и трапезные не были толком разделены, и, хотя полости гротов старались использовать для самых разных нужд, единство подземного города выдавали кадящие запахи: нельзя было понять, в какой момент вонь зверинца и подгнивающего сена сменяется привкусом цементной пыли или рисовой каши, все сплавлялось в один-единственный катакомбный смрад. Но помимо элементарного устройства быта нужно было прокладывать тоннели в стратегически важных направлениях, чтобы сократить количество перемещений на открытом воздухе. В большинстве случаев, как и предполагал Чинб, в расширении территории помогали старые канализационные ходы. Люди теперь работали как слаженная команда: пока одни пробивали новые подземные проемы и возводили деревянные крепи, вторые занимались строительством шахт, третьи – кирпичной кладкой и бетонированием, четвертые – откачиванием подземных вод, пятые – демонтажом лестниц, тянувшихся от старых люков и не востребованных в новой реальности: теперь их нужно было распиливать и сваривать заново для новых лазов наверх. Они трудились в три смены с лопатами и кирками в послушных руках, тачками вывозили глинистую землю, таскали кирпичи и бревна. Вчерашние чернорабочие за несколько недель превращались в инженеров, и, к счастью, ошибки, совершавшиеся при строительстве, не были роковыми и нисколько не умаляли их достижений. Кстати, ни Чинб, ни Шима не чурались грязной работы, благодаря чему всеобщее уважение к ним лишь росло. При этом они чуть ли не каждый день меняли деятельность и могли без предупреждения заходить в любое ответвление катакомбной крепости, осуществляя проверку и получая таким образом новости обо всем, что происходило в подземелье, и потому ни одно важное дело не обходилось без их участия. Чинб всегда был рядом, но, как правило, оставался неразговорчив, как в молодости во время работы на гидростанции, и словно бы думал только о том, как вечером наконец вернется к своим чертежам.

Главным курсом подкопов стала зона теплиц, где теперь с утра до вечера работали бывшие крестьянки. В первые часы их глаза, уже привыкшие к жизни в темноте, не могли сродниться с режущим взор светом, который в наземные годы не показался бы особенно ярким. Но проходило полдня, и они уже с азартом вскапывали и пололи грядки, подвязывали ростки и боролись с вредителями, которых, увы, совсем не коснулся гнев эолов. Клопов и тлей даже называли союзниками убийц,