Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

фургоны тоже никогда не выезжали пустыми, в них погружали упакованную в строительные мешки землю, которую патрульным ежедневно приходилось высыпать на улицы. Порой грабари работали так быстро, что глину не успевали вывозить, и мешки скапливались в ангаре гидростанции, как огромная баррикада, как бессмысленный оборонительный редут.

В первые же дни выездов сразу вспомнили про городской скотный двор, который, не в пример мелким загонам, был обнесен прочными стенами с единой кровлей и разделен на несколько хлевов. В отличие от сбитых на скорую руку овчарен и коровников, где в щелях кривых стен вечно терся ветер, здесь царили тепло и почти домашний уют, к тому же имелась и старая силосная башня, худо-бедно обеспечивавшая прикормку. Патрульные надеялись найти за плотно закрытыми воротами хоть нескольких зверей или, по крайней мере, заморозить не успевшее сгнить мясо, но обитателей оказалось на удивление много, выжили почти все: коровы, свиньи, овцы, козы, гуси, индюки, – хоть они и сильно оголодали, а в их тоскливых, водянисто-грустных глазах отражался какой-то укор, питомцы все же по привычке тянули морды к рукам людей, ожидая угощения или хотя бы ласки. Теперь, чтобы сохранить драгоценный скот, его нужно было обеспечивать ежедневным кормом из-за невозможности перевезти весь этот зверинец в подземелье, и пока что основную часть ежедневного меню обитателей хлевов составляли помои и пищевые отходы. Однако так в подземном городе появились надежды не только на сохранение в ежедневном рационе молока, сыра и творога, но и чаяния скопить небольшие запасы баранины и свинины, так что перспективы дальнейшего существования в катакомбах мало-помалу становились не столь мрачными.

И, может быть, самое главное: на машинах можно было подъезжать к пирсам и вытаскивать сети с рыбой. Повторим, что эолы никогда не нападали со стороны озера, и поэтому здесь, на старых причалах, всегда оставалось несколько секунд, чтобы успеть прыгнуть в машину. Вдалеке можно было заметить шевеление песка и травы, и это означало, что скоро и вода подернется опасной рябью. Обычно по городу перемещались вдвоем, но в поездки к озеру, как правило, стали брать еще одного члена экипажа. Пока двое патрульных отвязывали сети, третий всматривался вдаль в ожидании облачков песчаной пыли, похожих на миниатюрные смерчи, и, если что-то замечал, сразу нажимал на клаксон, что никак не ослабляло постоянной мании преследования и не гарантировало спасения смельчакам, выходившим на воздух. У большинства из них рассыпа́лся недобрый холодок по спине, даже когда они, успев вовремя захлопнуть дверь, слышали, как ветер лижет обратную сторону стекол. Они оставались в безопасности, но все равно становилось не по себе, когда машину начинал обволакивать движущийся воздух, присутствие которого можно было почувствовать даже с закрытыми глазами. Еще одной неотъемлемой приметой гибели были приближающиеся кусты перекати-поля, теперь их раскидало по всему городу и они словно бы высматривали в степи своих погонщиков, как моряки, ожидающие попутного ветра. Все это сильно выматывало, и порой патрульные в нарушение присяги по очереди закрывали глаза и, упираясь затылком в грязный подголовник, немного откидывали сиденье назад, чтобы на несколько минут провалиться в беспамятство. Там, в этом полузабытьи, могли ненадолго исчезнуть тревожные кадры – вроде силуэта застывшей посреди озера бесхозной и никуда уже не спешившей лодки, что принадлежала исчезнувшему рыбаку Даббу, променявшему ярмарочную смерть в толпе на одинокое исчезновение над лосной поверхностью Нрику.

Каждый день патрульным нужно было столько всего успеть – вывезти новые мешки с землей, проверить рыбацкие сети, забрать новую партию продуктов из морозильных камер, накормить оставшийся наверху скот. Имевшихся фургонов явно не хватало для стольких задач, и решено было переоборудовать в электромобили несколько работавших на бензине пикапов – в Бове их осталось немало, но сохранять эти машины не было никакого смысла, ведь покупать топливо стало негде, и куда больше оно требовалось для мотобуров. Однако переделка машин продвигалась медленно, потому что из автослесарей выжил только один, а для обучения этой профессии требовалось время. Так или иначе, перевозка нужных вещей в подземелье заняла не меньше трех месяцев, и сложно было поверить, что еще полгода назад кто-то из горожан мог жаловаться на сложности переезда на соседнюю улицу. Чинб сразу выступил против ностальгических излишеств: под землю перемещали только жизненно необходимые вещи, а не бессмысленные побрякушки и собиратели пыли. Было решено, что дети вполне могут обойтись без игрушек, мужчины – без табака, женщины – без косметики. Да, тушь, краски для волос, кремы – все это осталось в прошлом, у женщин больше не было почти никаких способов (да и особенных причин) скрывать старость. Вместе с вещами исчезали и воспоминания о прошедших днях, но память терялась не совсем, без предупреждения возвращаясь короткими взблесками, в минутном забытьи и во снах. Водителям патрульных машин тоже запрещалось без особенной надобности заезжать в собственные квартиры, разыскивая дорогие сердцу безделушки. Другое дело, если у кого-то в сарае хранились редкие инструменты или лекарства, запасы консервов и солений, ради этого разрешалось рисковать жизнью. На обустройство уюта не было времени, да к тому же в узкие лазы было не протиснуть диваны, шкафы и обеденные столы. При этом у многих каким-то чудом сохранились семейные реликвии, напоминавшие о прежних временах, какие-то осколки того, что было повседневным, – в последний момент захваченные фотографии, настенные часы, несуразные торшеры. Хрупкие, бессмысленные вещицы из прошлой жизни – все это, конечно, никто и не думал отбирать, но Чинбу быстро удалось убедить подземное население в том, что в бомбоубежище не удастся как багаж перевезти свою прежнюю жизнь. Требовалось захватить лишь те ее фрагменты, которые пригодятся для строительства новой. Все остальное теперь превратилось в бесполезную гору хлама. Старые ноутбуки свалили вместе с другим мусором, и даже, если бы несколько компьютеров заработали, теперь они показались бы куда менее надежными способами хранения информации, чем бумага. Помимо погасших мониторов лучшим символом этой бессмысленности ценностей прошлого стали деньги. Возможно, какие-то элементы минувшего еще сохраняли шансы отвоевать свои права, но пока что имелись дела поважнее. Подлинной личной собственностью, по словам вождя, теперь стала борьба за будущее.

Чинб никогда не устраивал ничего похожего на общие собрания, его идеи доносились строго через присных – сверху вниз. Удивительно, но никто (если не вспоминать о шмыганьях Шимы) не спорил с выдвигаемыми предложениями, по какому-то негласному правилу они заранее считались верными и потому мало отличались от приказов. Может быть, на всем сказалась подспудная нехватка религии, и эта вековая пустота жаждала заполнения, или просто так сложились обстоятельства, но отныне Чинба почитали как спасителя. И хотя внешне он куда больше походил на подсобного рабочего, чем на пророка, а ссутулившаяся от проведенных в мастерской часов спина отнюдь не придавала его облику мужества, это нисколько не нарушало ореола святости. И, несмотря на бросавшуюся в глаза авторитарность новой системы, она обходилась без откровенного насилия. Среди поистине незыблемых табу стоит отдельно назвать лишь одно: запрет на искусственное производство ветра, в связи с которым в Новой Бове полностью отсутствовали веера и мехи, а тем более вентиляторы. И хотя из-за постоянной сырости и пещерного холода особенной потребности в этих предметах ни у кого и не было, запрет мог бы показаться незнакомому с нравами Бовы излишне суровым. Сложно сказать, что́ говорило в Чинбе – банальное суеверие или действительное опасение за жизни. Так или иначе, жителям