Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

эта однообразная, скучнейшая работа вогнала бы в депрессию, а изнуряющая усталость вычерпала бы из чахлых тел последние силы. И хотя к вечеру работники становились больше похожими на спрессованные комья земли, чем на людей, наутро объединенные священной целью борцы вновь закалялись в бодрящем труде, становившемся чем-то вроде гимнастики для сердца, а военная дисциплина не оставляла места жалобам. Со временем по вечерам люди перестали бормотать себе под нос какую-то галиматью, а начали обсуждать работу и житейские хлопоты. Подземная Бова должна была родить сильного человека, способного воспринять вставшую перед ним эпоху труда как благо, как героическое одоление взбунтовавшейся природы, как необходимый мост к новому типу жизни. Этот новый тип должен будет сменить слабые, тщедушные фигуры комфортного прошлого. И хотя счастье все время откладывалось на неопределенный срок, произошедшая катастрофа оказалась лучшим наставником и словно бы придавала строителям сил.

Больше того, в столь суровых условиях люди продолжали влюбляться и создавать семьи. Теперь в Бове каждый месяц плакали новорожденные, которым в будущем должны были пригодиться новые пространства для жизни. Если раньше все утомлялись так, что свободное время предпочитали тратить на сон, то теперь в расписании появились часы для любви и уюта. Истраченные на работу, полумертвые, словно готовые распасться на куски тела, скопившие критический запас усталости, находили силы для вечерней нежности. И хотя женщины чувствовали, что семя выливалось из мужчин обреченно и тщедушно, жены жалели мужей, обнимая худыми руками их плечи, проводя ласковыми пальцами по покрасневшим глазам. Еще полвека назад самолеты сбрасывали на города бомбы, и люди с завидным рвением готовы были уничтожать друг друга, а теперь они с таким же усердием боролись за сохранение своего вида. Чинб часто думал о том, что в обществе, должно быть, таится какой-то предел самоуничтожения, включающийся в самый последний момент инстинкт выживания. Словно судьба человека заключается в том, чтобы постоянно толпиться на краю обрыва, сталкивать в пропасть друг друга и все-таки не срываться туда всем без остатка. Пусть даже выживает в итоге случайный, ничтожный процент, но все равно человечество – это самоубийца, который почему-то не способен стереть себя до конца, он запрограммирован на то, чтобы неустанно себя увечить.

Итак, жизнь начала требовать большего учета, и кому-то нужно было заняться бумажной работой. Поскольку всех чиновников истребили эолы, лучше всего на эту должность подошли бывшие торговцы, десятилетиями занимавшиеся составлением собственных гроссбухов. К счастью, в здание ратуши из бомбоубежища попасть было еще легче, чем в помещения гидростанции, недаром башню давно уже превратили в главный дозорный пост, и, хотя потребовалось некоторое время, чтобы разобраться в бюрократических тонкостях, в Бове уже в первые годы организовали перепись населения, все последующие рождения, браки и смерти тщательно документировались, а датированные копии важнейших бумаг хранили в нескольких экземплярах. Стопки макулатуры разрастались и производили на новоявленных чиновников впечатление выстраивающегося порядка. Ратуша перестала быть лишь наблюдательным пунктом и официально стала частью подземелья, хотя ночевать там по-прежнему никому не дозволялось.

И все же разветвлявшиеся катакомбы пока были больше похожи не на новую форму цивилизации, а на смердящие кишки, на грязные норы, в которых ютились беззащитные зверьки. Запертые в холодной темноте, они были напрочь лишены будущего и при этом целыми днями занимались исключительно обустройством ненаступающего завтра. В своих причудливых, словно позаимствованных у обезумевших модисток лохмотьях – дырявых пуловерах и власяницах из овечьей шерсти, – они представали в неповторимом убожестве и были похожи даже не на разбитые партизанские отряды или случайно выживших в кораблекрушении, а скорее на скопище бродяг и каторжников. Их безумные гардеробы с трудом поддавались описанию: вязаные шапки, шляпы с плюмажем из паутины, замызганные строительные перчатки, полинявшие простыни, накинутые на плечи истертых пиджаков словно уродливые тальмы, обрывки скатертей, накрученные на шеи вместо шарфов, а порой кто-то напяливал поверх фуфайки драповый жилет или даже дырявое вечернее платье, словно собравшись на маскарад вурдалаков. И эти яркие бордовые или желтые пятна лишь придавали серо-коричневой массе еще больше сумасшествия. Запинаясь на каждом шагу, понурая процессия разливалась по длинным коридорам, как темная, неживая вода. Невозможно поверить, что раньше эти же люди гордо выходили на улицы города по выходным, чтобы покрасоваться друг перед другом блеском пуговиц, белыми кантиками и накрахмаленными воротничками. Теперь же, когда одна из крестьянок, работавших в теплицах, зачем-то нахлобучивала на лохматую голову шляпу с разноцветными перьями и смятой вуалью, когда-то полученную в наследство от бабушки, она становилась похожа на умалишенную. Но никому из окружающих и в голову не приходило намекнуть ей на это. Их собственные наряды были не менее идиотскими.

И хотя вождь не раз заявлял во всеуслышание, что в бегстве под землю нет ничего унизительного, ведь люди и раньше скрывались от ураганов и цунами, а эолы – это просто такое же стихийное бедствие, когда он оставался один, Чинбу представлялось, что жители подземелья оказались под властью какого-то неслыханного, всесильного проклятия, ввергнувшего их в абсолютное несчастье. То ли им послали суровое испытание, претерпев муки которого они найдут истинных себя, то ли люди обречены остаться в этой жестокой мгле навсегда. И не было ни малейшего намека на то, какую из этих версий следует принять. Строительство все расширялось, а его конечная и даже промежуточная цели становились все более туманными. Лабиринт казался запутанным клубком, работы дробились и разветвлялись на неисчислимое количество подготовительных и вспомогательных усилий, и казалось, что финальный результат, если все-таки представить, что он будет достигнут, станет чем-то абсолютно непредсказуемым даже для Чинба, не говоря уж о рядовых строителях. Кто-то даже начал поговаривать, что такое количество подземных ходов грозит неизбежным обрушением и превратит катакомбы в могильники для их обитателей. Таким предвестником катастрофы по ночам становился вой маленькой Чжолы – девочка родилась умственно отсталой, и, хотя окружающие изо всех сил старались относиться к ней с добротой, в какую-то минуту эти разносящиеся в пустоте вопли начинали сводить с ума даже ее родителей, и, несмотря на невозможность признаться в этом, люди вздохнули с облегчением, когда однажды она умерла. А другие дети словно бы переносили подземную жизнь лучше, чем взрослые. Даже в тесных углах они находили место для игр. Родители старались при любой возможности угостить их хоть чем-то. Маленькие люди были тихими, но не выглядели несчастными. Все их беды случатся позже, когда они попытаются осознать, что́ стряслось с ними тогда, в детстве.

X Мастерская молчания

Среди прорытых тоннелей был один, для строительства которого в общем-то не было веских причин. Он вел в бывшую мастерскую Чинба, и ходили слухи, что сам вождь никогда не отдавал приказа его копать, а лишь пошел навстречу уговорам присных. Да, этот коридор стал своего рода данью мудрости Чинба, бескорыстным подарком подданных. Буквально все и правда были убеждены, что, проводя больше времени в магической цитадели, вождь спланирует новые, еще более грандиозные проекты, а теперь, по прошествии многих лет, можно сказать, что в каком-то смысле так и вышло. Еще рассказывали, что Чинб согласился на подобную привилегию лишь потому, что мастерская находилась не слишком далеко от входа в бомбоубежище и работа отняла у грабарей не так уж много сил. К тому же по сравнению с обычными тоннелями этот был совсем узким, почти как дюкер, двое людей едва ли смогли бы здесь разойтись.

Чинб