Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

ее рассказом гибель Чинба вновь озаряла подземный город, лишь увеличивая почитание, обожание и любовь к вождю. Да, смерть стала апофеозом этой любви. Этот ужас одновременно был радостью и торжеством. Чинб был впитан каждым камнем, каждой песчинкой, он остался в Бове навсегда.

Впрочем, один портрет вождя все-таки был создан, рисунок понадобился для сохранения памяти о нем. Ведь от Чинба не осталось даже урны с прахом, которую можно было бы сохранить в его мавзолее, и потому городу понадобился музей памяти. Где еще, как не в мастерской, могли его открыть? Табличка «Ремонтный цех Чинба» и опавшая с выветренного тела вождя одежда стали экспонатами музея Новой Бовы. От воспоминаний о родителях вождя осталась пара черно-белых фото, они открывали экспозицию, как часто бывало раньше в фамильных домах каких-нибудь знаменитостей, и эти сохранившиеся клочки бумаги казались бесценными реликвиями. Зия и Кпем словно поворачивали головы навстречу друг другу, наверное, такой она, умерев, ежедневно и выходила к нему из степи – русые волосы, едва заметно колышущиеся над смуглыми плечами, покачивающиеся от того легкого, прежнего ветра. Рядом с родителями было размещено и выцветшее изображение юного Чинба. Увы, всеобщее увлечение фотографией сгинуло вместе с наземной жизнью, и других снимков вождя город не сохранил. Чинб вырос в электронную эпоху – изображения тогда уже перестали распечатывать, они были беспорядочно разбросаны по телефонам и компьютерам, люди фотографировали куда чаще, чем рассматривали сделанные ранее кадры. А когда все это потерялось, никто толком даже не мог осознать масштаб потерянного: не осталось никаких осязаемых свидетельств того, как выглядел Чинб в зрелые годы. Облик худого паренька не слишком сочетался с необходимой музею атмосферой мрачной торжественности и каноническим представлением о вожде, поэтому старика Го попросили нарисовать портрет. Все, конечно, помнили, что в предыдущей жизни он был гончаром, иногда чертившим узоры на вазах и кувшинах, а вовсе не художником, да и Чинба этот полусумасшедший старец в последние годы встречал лишь в полумраке тоннелей, никогда не проводя рядом с ним и минуты. Но никого более подходящего на роль рисовальщика все равно не было, и казавшийся утратившим способность к общению призрак согласился начертать портрет. Он укрылся под тусклым лучом в одном из многочисленных углов подземелья и принялся за работу. На глаза Го опускались уклочившиеся брови, столь длинные, словно даже мешали ему видеть то, что он чертит на листе. Но этот рисунок не выходившего на свет старца, завершенный почти перед самой смертью, показался многим – вопреки очевидной бесталанности художника – удивительно точным. Портрет полюбили. Его расположили на сколоченном из выцветших реек стенде прямо напротив входа. Мастерская была единственным местом, сохранившим немногие личные вещи вождя: его стол, его чертежные принадлежности, его инструменты. Теперь все это превратилось в неприкосновенные реликвии. Лишь смотрителям музея было дозволено стирать с них пыль. Чинб не дожил до сорока, став вождем Бовы лишь на одно десятилетие, но всем казалось, что он правил вечно и дотянул до глубокой старости, не изменив внешности.

Здесь же, рядом с несколькими сохранившимися фотографиями улиц Старой Бовы, разместили подробные схемы подземного города, включая найденный в архивах Чинба первоначальный вариант, в котором еще не были задействованы электрофургоны. Отдельный стенд был посвящен истории Новой Бовы, начавшейся в день злополучной ярмарки. Здесь перечислялись все достижения подземной жизни, а завершалась короткая летопись трагической гибелью вождя. Выходило, что самые страшные события Бовы произошли в июле и августе – словно лето было околдованным, про́клятым сезоном. Тому, кто смотрел на короткий, написанный скверным языком список событий, собственная жизнь имела все основания показаться столь же бесцветной и схематичной, как этот неприглядный перечень, но, как ни странно, этого не происходило, музей – во всяком случае в первые годы своего существования – полностью оправдывал свое предназначение, и даже те немногие, кто замечал корявость формулировок, все равно чувствовали внутреннюю гордость за то, что сами являются живыми главами истории.

Зато многих посетителей удивила репродукция иконы, которую Чинб хранил под стеклом на своем рабочем столе. Смотрители обычно объясняли ее появление в мастерской тем, что вождь ни на минуту не хотел забывать о страшном прошлом – об ужасных войнах веры, унесших многие жизни. Чинб знал, что забвение слишком часто бывает опасным и нужно сохранять перед глазами даже самые жуткие эпизоды истории. У вождя было достаточно отваги, чтобы не спасовать перед этим испытанием, и его неисчерпаемое мужество стало наглядным примером для будущих поколений. Но то ли эти заранее заготовленные мысли повторялись смотрителями слишком часто, то ли сам образ вождя уже окутывала плотная, непроницаемая тайна, так или иначе мало кто верил, что икона появилась под стеклом по этой причине. Тем не менее других сколь-либо внятных объяснений тоже не появлялось: едва ли Чинб надеялся воскресить и избавить от роковых ошибок утраченную предками религию, едва ли он тайком молился иконе, умоляя прогнать эолов, едва ли он был бессознательным ценителем иконописного искусства, но и случайно эта репродукция не могла оказаться там, где она попадалась ему на глаза чаще всего. Женщины – особенно одинокие – поговаривали, что иконка была идеальным образом возлюбленной, так и не успевшей повстречаться ему, воплощением его несбывшейся мечты о собственной семье, которую он лишь наполовину исполнил, воспитав Чинца. Может быть, они были не так уж далеки от истины, и все-таки икона Зии оставалась непостижимой загадкой вождя, сохраненной музеем. Но рассказ забежал вперед, ведь, чтобы этот музей открылся, на смену эпохе тоннелей должна была прийти пора колоколов. Настало время рассказать и о ней.

Часть вторая

Набат Чинца

XII Прозрачный люк

Когда он закрыл за собой стеклянную дверцу, он еще не знал, что больше не услышит голоса Зены. Именно ее просьба спуститься в подвал стала последней приметой прежней жизни. Получается, это мать случайно спасла его. А вдруг она почувствовала что-то опасное и на всякий случай решила спрятать сына? Словно еще раз родить его. И он хорошо помнит голос мамы – мягкий, успокаивающий, негромкий. Не так уж велика была разница – произносила она что-то мимолетное или серьезное, ему нравились сами интонации. Он помнит, как Зена баловала его сладостями, а в магазине их было так много – целые ряды упаковок с засахаренным миндалем, курагой, изюмом, пастилой, шоколадом, но больше всего он любил, когда мать угощала его леденцами с кисловатым вкусом, да, они тоже остались в давнем, исчезнувшем мире. Однажды его наказали за то, что он без спроса стащил целую банку, отругали так сильно, что он захотел удрать из дома, наказав породивших его обидчиков. Мечта тогда, конечно, не была реализована, оставшись гневным порывом, и осуществилась только теперь – в какой-то гротескной, калечащей форме, когда он сбежал навсегда. Сбежал? Наверное, нужно какое-то другое слово. А может, и сбежал, какая разница. Так или иначе, теперь он нисколько не возражал бы, если бы она отругала его еще хотя бы раз. И вот вспоминает, как мать расчесывала своей рукой его волосы, помнит ее длинные, тонкие пальцы. Кажется, впервые он залюбовался ими, когда однажды родители собрались в гости и, уходя вечером, прощались с ним. Зена была в длинном белом платье и перед уходом надела