Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

говорит. Послушайте ее еще раз. Иданна была совсем мала, это был ее первый выход из катакомб, и, пускай она и была первым дитем Новой Бовы, Иданну впустили последней, Иданна была слишком мала, Иданну берегли, как принцессу, и дозволили войти, лишь когда убедились, что заполненное фигурами избранных пространство безопасно для ее крохотной жизни. Иданна вошла тогда, когда было ясно, что больше никто, кроме нее, не уместится в просветы между телами. И хотя бреши были узкими, сочившееся сквозь них сияние ослепляло. Иданна может дать зарок, что этот свет исходил от Чинба. Иданна запомнила, как искрилось сияние его славы, куда более ослепительное, чем дневной свет, впервые в жизни увиденный первым ребенком Новой Бовы. Эта слава не была сложена из песнопений подданных, нет, слава присутствовала в вожде изначально и открывала саму возможность поклонения. И пламя славы, которым Чинб озарил девочку, до сих пор бьется в уже состарившемся теле Иданны. Но хотя Иданна вошла последней, хотя ей и приходилось прикрывать глаза ладонью, оказавшись в самом углу, с ее низкорослостью легко было протиснуться через лес застывших фигур в первый ряд. Так ее научили. Так она хотела. И вот избранные простояли несколько часов в душном парнике и разошлись. Избранные готовы были терпеть. На следующий день все повторилось, и через день, и еще через день. Словно церемония превращалась в обряд. В каком-то смысле так и было. Так и должно было быть. По знаку служителей Иданна раз за разом входила самой последней и вновь без труда пробиралась на свою заставу. Так продолжалось до тех пор, пока не встретились цифры два и семь, образовав злое число. Лютое, но и напомнившее о бесстрашии. Жестокое, но и возвеличившее подвиг. Избранные оказались способны различить прозрачность и уязвимость зла. Но тогда они еще не знали, что́ их ждет. Они претерпевали беспощадное время. Они исполняли свой непоколебимый обряд. Отобранные вождем не могли предать его. Иданна помнит, как онемели ее ноги, как все избранные застыли, словно каменные изваяния, но они знали, что эти глупые тяготы – ничто в сравнении с испытанием Чинба. И Иданна знала это. Крохотная Иданна терпела не хуже других, хотя ей не было легче, ведь она еще в полной мере не скопила опыт претерпевания. Не знавшие усталости люди стояли вплотную друг к другу, спрессованные в одну семью, в одно тело. Добронравный Чинб тоже застыл, он берег силы, готовый запалить спасительные факелы, спокойный и суровый, хмурый и безгневный, словно оттиснутый степным пространством, не собираясь тратить лишних сил, – да, можно было различить лишь медленные движения острых скул. Иданна никогда не забудет блеск его прекрасного, безмятежно-яростного лица в свете огней. Иданна никогда не забудет его отрешенной сосредоточенности. Но, увы, Иданна запомнила и то, как кто-то из стоявших в последних рядах шепотом произнес, что эолы струсили и не придут. К счастью, малодушного подговорщика сразу заставили замолчать. К счастью, его лживый рот сразу забили землей. Мы ждали вовсе не боязливого бегства неприятеля, а победы в честной битве. Не было и речи о том, чтобы недооценивать врага, о том, чтобы преуменьшать его мощь, чтобы плести басни про его трусость. Эолы могли отступить, лишь убедившись, что противник победил их в жестком бою, что они бессильны перед силой и оружием Чинба. Решающая битва должна была состояться, а когда именно – лишь вопрос времени. И вот двадцать седьмого числа – календари подземной Бовы всегда были точными – эолы наконец нагрянули. Чинб почувствовал их приближение еще до того, как стоящий поодаль фургон подал сигнал. Он поднял голову, и тут же раздался звук. Хотите верьте, хотите нет, но Иданне тоже – еще до того, как она услыхала автомобильный гудок, – показалось, что степную полынь словно расчесывают граблями. А еще Иданна помнит, как стоящий подле нее Чинц странно вздрогнул, заслышав клаксон. Словно тот резкий сигнал дал ему понять что-то особенное. Тогда еще никто не мог разгадать, что́ именно. Никто, кроме Иданны, и не заметил никаких перемен. Но Иданна готова поклясться, что лицо Чинца как будто успело постареть за эти несколько мгновений. Он словно увидел то, что случится через минуту, словно почувствовал упущенное спасение. А тем временем травинки продолжали расступаться, пропуская каких-то невидимых, свирепых, тогда еще совсем не знакомых Иданне зверей. События раскручивались стремительно, избранные едва успевали следить. Ветви кустов тоже заплясали в отвратительном, пакостном танце, коварно размахивая кривыми руками, будто приглашая присоединиться к их непристойному камланию. Затем поднялись высокие столбы пыли, похожие на колонны невидимого, скрытого туманом замка. Похоже, в этот раз эолы собрали мощную армию для предстоящей битвы. Похоже, они чувствовали, что на этот раз им так просто не выкрутиться. Но гневный над повинными Чинб тоже не терял времени, он уже запалил два факела и бросил их по краям, а затем подошел к центру полукруга и поджег сухой хворост. По его приказу три костра объединились в один, и в ту же минуту к стене подоспели эолы. Настал момент, которого все так давно ждали. Никто не сомневался в том, что все разрешится через мгновение. Сперва мы не могли поверить, что огонь не коснется эолов, что он не опалит их невидимых склизких крыльев. Но, к несчастью, эолы обходили языки пламени так искусно, словно долго обучались этому трюку. Вождь не мог ошибиться, думали мы. И вдруг стало ясно, что он и не ошибся: это был не промах, а жертва. Чинб предчувствовал, что избранные разглядят что-то важное только через призму его смерти. Так и случилось. Уже через миг Чинб пропускал сквозь себя потоки ветра, как электрические разряды. И вот всеправый Чинб исчезал – будто взмахами кисти кто-то выкрашивал его тело в степные безгласные цвета, пока он не растворился в зеленовато-серой природе. Иданна видела последние отсветы излучаемого им сияния. Достославный Чинб умер не на больничной койке, а как воин – стоя, он погиб как мученик, и смерть ничуть не покоробила его величия. Партизан на расстреле, бесстрашно расправивший грудь перед пулями захватчиков. Мы слышали стук его могучего сердца. Мы чувствовали, что он отдал жизнь за нас, что мы, даже те из нас, кто еще не родился, задолжали ему свои судьбы, что у нас больше нет шанса впустую промотать их, что мы должны продолжить его вымощенный отвагой путь.

Так рассказывала Иданна. Так и запомнилась эта гибель. Удивительно, но, случись смерть вождя лет на тридцать раньше, ее достоинство было бы мгновенно обесценено бытовой съемкой. Электронная летопись сохранила бы десятки низкокачественных записей, неумело снятых под разными углами планов, бо́льшую часть которых перекрывали бы чьи-то затылки и спины. Но поскольку за годы подземной жизни история словно отползла на несколько веков назад, величие смерти осталось в памяти как огромное живописное полотно, как неизгладимый, грандиозный, подлинный миф. Его можно было только зарисовать, и Бове оставалось ждать воплощения этого передаваемого из поколения в поколение сюжета. Но художник, который смог бы осуществить эту задачу, так и не родился. Повторяя свой рассказ, Иданна чувствовала себя так, словно ненадолго воссоздает исчезнувшую в несостоявшемся будущем картину. И с каждым