Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

черные перчатки, чей оттенок почти совпадал с цветом ее волос, – он тогда был потрясен красотой матери и тем, как она смотрела в смеющиеся глаза отца, чьи растрепанные рыжие волосы и помятые джинсы свидетельствовали об ироничном отношении к гостевым нарядам, но только не к ее платью. И Зена не стала тогда приглаживать вихры Кнена, хотя, если бы Чинц (да, конечно, речь идет о нем) пошел в ресторан вместе с ними, она, скорее всего, позаботилась бы о хорошей прическе сына. Он помнит, как она проводила пальцами по его щеке. И, к своему несчастью, помнит кольца, которые соскользнули на пол через мгновение после того, как пальцы стали невидимыми, – одно из них ударилось о стекло люка, а потом, как и остальные, закатилось куда-то под шкафы, исчезнув в пыли (ему не пришло в голову собрать их) и навсегда сохранившись только в его памяти. Как и многое или, вернее сказать, немногое другое. Стул, который она ежедневно выставляла у входа в магазин. Зена сидела там, рядом с прозрачной входной дверью, когда подолгу не было посетителей. Почему-то никогда не заходила даже речь о том, чтобы купить скамейку, всегда выставляли тот старый пластиковый стул с неудобной спинкой. Голос Кнена ему тоже слышался, но не так четко, словно через какую-то тяжелую дверь, которую он плотно закрыл за собой. Такой стала дверь детской комнаты? Да, он помнил, как сначала притворялся спящим, а потом все-таки украдкой посмотрел на отца в то утро, а тот тихонько коснулся рукой его головы и через мгновение вышел. Может быть, если  бы он не делал вид, что спит, они с отцом успели бы что-то сказать друг другу. Так – из-за глупой игры – он потерял слова, которые наверняка навсегда запомнил бы. Хотя, если бы слова были произнесены, он бы, наверное, укорял себя за то, что не задал какой-нибудь важный вопрос, чтобы этих слов было чуть больше. Кнен перемещался на машине, и эолы могли не сразу заполучить его, а может быть, они убили его как раз в тот момент, когда он выгружал из кузова ящики с крупами или разговаривал с кем-то из покупателей. И из-за уличного шума голос Кнена почти не был слышен. Почему Чинц не захватил с собой ничего в память о родителях – хоть какую-то мелочь, которую можно было сунуть в карман в самый последний момент?

Когда он закрыл стеклянную дверцу, он еще не знал, что навсегда покинул родной город. Чтобы сменить один подвал на другой, более просторный и зловещий. Чтобы больше не вернуться в соседний квартал, в сквер, где часто играл с приятелями. В подворотни, где толклись ржавые гаражи (он помнил, как они прыгали с одной помятой крыши на другую, рискуя сорваться в неприветливые проемы). А на одной из соседних улиц была пекарня, родители покупали там горячий хлеб и лепешки – он до сих пор помнит их запах, пожалуй, ничего вкуснее он не пробовал за всю жизнь. Последний раз он видел соседские дома, когда обернулся, запрыгнув на заднее сиденье фургона. В то мгновение, когда захлопывалась дверь, Шиачей показался тихим, чужим, пугающе спокойным. Прежде улицы всегда наполнял плотный гул – не только от машин, в шум вплетались чьи-то голоса, лай собак, крики птиц, какая-то приглушенная музыка. Но это он осознал позднее. Тогда одна тишина просто сменилась другой, еще менее знакомой, и, съежившись на заднем сиденье, он не думал об исчезнувших звуках родного города, тем более что до времени окна были закрыты. До недоброго времени – нет, ему не хотелось вспоминать, что́ произошло потом. Он давно уже перестал бояться выходить из-под земли, но тот миг так и остался незаживающей раной. Хотя это был день его второго спасения, а спасителем был про́клятый всеми водитель. Он понимал это и все равно не мог его простить. В тот миг Эйок словно заново разыграл сцену со смертью его матери.

Когда он закрыл стеклянную дверцу, он еще не знал, как сложно будет выстраивать отношения с памятью или, лучше сказать, с прошлым, с той далекой, невнятной жизнью. Часто думал: почему повезло именно ему? Почему это везение не имело ничего общего с выбором «самого достойного»? Почему выжил он – мальчишка, спустившийся в подвал бакалеи? Можно ли считать частью везения гибель всех вокруг? Но почему же остался жив только он? Из-за странной привычки закрывать стеклянный люк? Дело только в этом? Зена не просила закрыть за собой дверцу, она лишь попросила спуститься. Если бы люк остался открытым, она, скорее всего, не стала бы ругаться. Или все-таки в ее голосе тогда послышалось требование затворить? Теперь остались только домыслы. Сама она, хотя именно ей принадлежала идея сделать люк прозрачным, почти никогда не закрывала за собой эту дверцу. Когда несешь что-то, поднимаясь назад, ее неудобно открывать, не хватает рук. Но кто думает о практичности, покупая изящные вещи? Кнен тем более не закрывал люка, потому что обычно он спускал в погреб самые тяжелые коробки. Сын хорошо помнит их привычки, для них походы в подпол не были игрой. А потом его перевезли в подземный город, оказавшийся гигантской карикатурой на тот подвал из детства.

Когда он закрыл стеклянную дверцу, он еще не знал, что больше не поднимется на второй этаж. Позднее, осуществляя вылазки наверх, он никогда не выходил из магазина, успевая только взять нужную вещь и лишь мельком глянуть в окно входной двери, как в тот день, когда случайно заметил на дороге машину Эйока. Но домой, на второй этаж, где находились спальня родителей и его комната, он больше не поднимался. Оттуда, разумеется, было бы удобнее наблюдать за городом, выслеживая оставшихся в живых, но в случае опасности можно было не успеть вернуться к спасительному люку. И кто знает, вдруг ветру удалось бы проникнуть в дом, несмотря на закрытые окна и двери? Все его игрушки – копилка с монетами, пополнявшаяся каждую неделю, когда отец высыпал ему из кошелька скопившуюся мелочь, его коллекция спичечных коробков – остались на втором этаже. Все хранилось в огромном комоде – там, по мнению матери, игрушки были защищены от пыли, а сам комод перешел по наследству от бабушки и дедушки, которых Чинц вроде бы все еще помнил, хотя и совсем смутно. Мать говорила, что таких комодов больше не купишь, ну или только за немыслимые деньги. А вся современная мебель тонкая, ненадежная. Сын думал: зато в новых комодах легко выдвигаются ящики. Думал, но вслух не перечил. Да, он это помнил. Мать ценила старинные шкафы да и вообще выбирала мебель и предметы интерьера с таким вниманием и тщательностью, словно они жили в выставочном зале. Хотя гости к ним приходили совсем редко и никакого холла, чтобы разместить их, не было, как правило, все собирались внизу, в помещении магазина, и, несмотря на табличку «Закрыто» на входной двери, нерадивые покупатели все равно порой перебивали веселье стуком в стекло в надежде (как правило, небезосновательной) купить недостающую бутылку молока или пачку специй. Зато на второй этаж в такие дни и правда водили экскурсии, знакомые родителей неизменно восхищались аккуратностью и красотой интерьеров, хотя видели их не в первый раз. Мебель,