Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

действительно стал проводить в мастерской немало времени, хотя ночевать, следуя незыблемым правилам, всегда уходил назад, в глухое крыло гидростанции. Мастерская не считалась частью подземелья, а проводить ночи в отдалении от других запрещалось, и законы распространялись даже на вождя. Каждый вечер Чинб проделывал один и тот же подземный путь в несколько километров – от подвала ратуши почти до самого озера, где находилась гидростанция. Существовало строгое, введенное им самим правило: покидать подземные помещения или здание гидростанции можно только для работ и только в дневное время. Не было никаких доказательств того, что эолы активизировались ночью, но в темноте их приближение было практически нераспознаваемым. Прожектора гидростанции было явно недостаточно для настоящей разведки.

Работал ли Чинб в мастерской? Или, вернее, посвящал ли он все проводимое там время работе? Сложно сказать, корректен ли этот вопрос, ведь для вождя как будто бы отсутствовало понятие личной жизни. Точнее, он перестал разделять сферы публичного и приватного. То, что теперь его увлекало, касалось только городского будущего, в котором он целиком растворил свою жизнь (или, если угодно, свою работу). А раз знакомая с детства атмосфера вселяла в него вдохновение, значит, она вдыхала силы и в тело Бовы. Мастерская действительно создавала нужную атмосферу. Ему хотелось, чтобы общество – вернее, само существование – стало точным и надежным, как исправно работающая машина. Но еще Чинб размышлял о том, что у машины нет судьбы, только схема, а у жизни она как будто бы есть. Разгадать эту судьбу – вот задача, которую необходимо выполнить. Да, любовь к математической точности сосуществовала внутри него со страстью к мистике. За каждым решенным заданием раз за разом открывались десятки новых, более сложных ребусов. И еще в мастерской в его голову врывались то ли помогающие что-то понять, то ли, наоборот, сбивающие с толку события прошлой жизни, всегда какими-то короткими вспышками – отец, разламывающий буханку хлеба, прогулка в степи, летящая птица, но все так, как бывает во сне, – призрачно и мглисто, даже когда притворяется нарочито явным. Он не понимал, что́ значат эти воспоминания.

Порой Чинб сидел согнувшись над чертежами и расчетами, пока у него не начинало рябить в глазах, а схемы не спутывались в бессмысленную паутину. В голове мутнело, и он собирал последние силы, чтобы вернуться в другую свою келью, в закрытое крыло старой гидростанции, похожей на гигантский склеп. Каждый вечер он шел мимо единоплеменников, чувствовал на себе их робкие взгляды, изредка привечая кого-нибудь едва заметным кивком. В ответ черневшиеся в пыли силуэты шевелились. Девушки, хотя их лица почти невозможно было разглядеть в зябкой темноте, всегда первыми отводили глаза: Чинб был для них кем-то вроде епископа, давшего обет безбрачия. Странный, застывший взгляд вождя казался взором человека, раз и навсегда отвергнувшего любые сомнения. Он смотрел цепко, словно не меняя выражения лица, как будто его зрачкам всякое верное решение было заранее известно. Этот гипнотизирующий взгляд вызывал безотчетное волнение у всякого, кто встречался с ним. Ты словно попадал на допрос, на котором от тебя даже не требовалось отвечать, потому что вопросы были поставлены таким образом, что заранее предполагали, какими именно будут ответы. Людям сложно было поверить в то, что Шима или другие соратники Чинба имели какое-то право голоса на общих совещаниях. А вождь шел в полуметре от этих тихих, едва живых химер и был бесконечно далек от них. Кто они такие? За что они борются? Как могут любить друг друга? Почему они до сих пор не умерли? Во что они верят? Зачем им нужно восстановление Бовы? Действительно ли оно нужно им? Будет лукавством сказать, что эти вопросы не беспокоили вождя. Часто по утрам Чинбу и самому требовалось некоторое время, чтобы вспомнить, кто он, что с ним случилось и зачем он опять просыпается в этом клокочущем тумане, глотая тягучее время и вслушиваясь в студеный гул, бурлящий в груди. Может быть, Чинб уже начинал стареть. Вряд ли кто-то стал бы возражать, что у него были веские причины постареть раньше времени. Но иногда ему представлялось, что рано или поздно умрут абсолютно все и последним человеком на земле по какому-то роковому стечению обстоятельств останутся не те, кто родился позже него, не маленькие дети, а он – старец Чинб. Нет, в нем не было ни грамма презрения к этим людям. Наоборот, вождь чувствовал откуда-то взявшуюся отеческую ответственность за несчастных согорожан. Конечно, он не должен умирать последним. Его наделили званием старейшины совсем не для этого. И он обязан выполнить свою непростую миссию. Он как будто хотел дать горожанам ту заботу, которой когда-то лишил его отец, хотя это как посмотреть – может статься, что здесь он, наоборот, бессознательно следовал по его же пути, а как раз то отсутствие нежности и было заботой, во всяком случае той, на которую был способен Кпем, и потому нынешняя опека Чинба над подземельем не так уж сильно отличалась от отцовского надзора. Кстати, никто (исключая разве что Эйока и Руно, да и то с известными оговорками) даже не пытался проверить, что случится, если ослушаться Чинба. Его приказам беззаветно доверяли.

Чинц стал для вождя кем-то вроде символа Новой Бовы. Воспитывая его, он словно поднимал на ноги весь город, исцелял больное селение. Мальчишка проводил с Чинбом много времени, рос на глазах вождя, и если кто-то и мог что-то рассказать про характер правителя Бовы, то именно он. Но Чинц не рассказывал, а спрашивать люди боялись. Казалось, что Чинб специально выбрал себе в преемники еще большего молчуна, чем он сам. Было совершенно неясно, как столь неразговорчивый наставник мог чему-то научить проглотившего язык ученика. Не ошибся ли он в своем намерении передать худенькому, бледному и неразговорчивому ребенку власть над подземной Бовой? Подобные вопросы вряд ли могли прийти кому-то в голову, отношения вождя и мальчишки выстроились сами собой, словно между ними существовала не требующая излишних пояснений связь. Эти наставнические часы давали возможность перенестись в другой, не обремененный рутинными обязательствами мир. Общество Чинца давало вождю необъяснимое чувство опоры, которого в такой степени он не получал больше нигде, несмотря на веру всех подземных горожан в его гений. Он осознавал, что растит себе смену, что город получит надежного защитника. Опять же, предложив одинокому ребенку воспитание молчанием, Чинб решил не то бросить вызов собственному отцу, не то болезненно преувеличенным образом почтить его память. При этом вождь никогда не напоминал мальчику его настоящего отца, Кнена, веселого, разговорчивого, щедрого на подарки. Разве что изредка на лице Чинба появлялся едва заметный изгиб, который мог чем-то напомнить улыбку. Нет, у него не было никаких шансов заменить Кнена, и все же Чинцу было интересно с ним. И – в каком-то смысле – Чинб теперь больше подходил на роль отца.

Иногда они все же перебрасывались несколькими фразами, похожими на цементный раствор, призванный прочнее скрепить кирпичи в высокой стене их молчания. Чинб рассказывал Чинцу то, что знал об основах механики, обучал навыкам черчения, открывал оставшиеся от отца брошюры, словно алхимик-чернокнижник, обращающий неофита в свою веру. Ему нравилась внимательность ученика и его поразительная память – всегда достаточно было