Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

чем бессмысленно делиться с окружающими. Лишь изредка ее длинные, ввалившиеся губы подергивались непонятной улыбкой и начинали шамкать какую-то белиберду, а взор ненадолго оживал в пугающем безумии. Укрыв голову под давно потерявшим белизну капором словно под защитной каской, она замкнулась в своем герметичном, чудовищном мире. Частый стук ее чеботов можно было узнать издалека. Лий, ее муж, бывший парикмахер, добродушный толстяк, прославившийся на весь город своими нескончаемыми шутками, не перенес этой трагедии. Его хватил удар, а непомерная грузность старика предопределила скорую развязку. И эта история – лишь одна из многих. Подземные люди по много раз пересказывали друг другу подобные происшествия, город и раньше наводняли сплетни, но теперь любое событие разносилось почти мгновенно, словно кривотолки отшелушивались прямо от стен. Да, ежедневная жизнь протекала в душевнобольной атмосфере. Поговаривали, что это соседство скажется и на крепких разумом, но ведь поделать ничего было нельзя: подземная Бова несла свою боль и, возможно, с каждым днем действительно становилась чуточку безумнее.

Некоторые происшествия несли куда бо́льшую опасность. Случившееся с Руно потом вспоминали много лет. Бывший рыбак, в подземную эру ставший исполнительным патрульным, выжил из ума раньше многих: за несколько дней до припадка ему исполнилось пятьдесят шесть лет. Про рыбака и раньше поговаривали, что он со странностями, – еще бы, единственный житель Бовы, вздумавший отрастить бакенбарды, и лишь Лий в те далекие годы заступался за необычного клиента, которому после стрижки требовалось еще и расчесывать щетинистую поросль у висков. Но когда Руно объявили, что по возрасту он больше не подходит для выполнения обязанностей патрульного (в разведывательные бригады набирали мужчин возрастом от двадцати до пятидесяти пяти лет) и, соответственно, не имеет возможности заниматься и ловлей рыбы, а вынужден прозябать в тоннелях, это, по-видимому, послужило причиной подлинного расстройства. В тот день был его выходной, кухарка не могла забыть, как он вырвал из ее рук нож и, носясь по коридорам, под аккомпанемент детских криков декламировал что-то про ставших рабами ветра соотечественников, не заслуживающих ничего, кроме казни. – Мне пятьдесят шесть, но, в отличие от юнцов, я не боюсь сражаться! – выкрикивал в темноту Руно. К счастью, его быстро обезвредили прибежавшие на вопли коллеги, их молоты и лопаты не испугались схватки с кухонным ножом, и побитого преступника с заломленными за спину руками привели в ангар гидростанции, ненадолго превращенный в зал суда. В некотором смысле можно сказать, что в тот день Чинб вынес единственный смертный приговор. Выслушав запальчивую речь свихнувшегося Руно, вождь понял, что ситуации не исправить, и спросил, готов ли он доказать свою решимость и сразиться с эолами в самое ближайшее время. Уверенный в своей правоте, Руно объявил, что смог бы сражаться хоть сию секунду, и, раскрыв ворота ангара, его выпустили навстречу гибели. Всклокоченная борода, пришедшая на смену расчесанным бакенбардам, придавала ему еще более разгневанный вид, а искривленные брови и злоба в глазах делали похожим на колдуна. Никто так и не узнал, как именно он собирался сокрушить врага и продумывал ли хоть какой-то план нападения. Он пропал так же быстро, как все до него, словно пораженный какой-то неизвестной радиацией. Перед смертью он сжал глаза, и его черный, вытянутый рот исторг невыносимый крик, который тут же искусственно прервался, не успев достичь кульминации – как будто кто-то выключил его кнопкой. А через секунду выветрившееся тело стало таким же прозрачным, как степенная пустота.

Нападать на эолов было бессмысленно, но вот стратегия защиты у жителей подземной Бовы определенно имелась. Все существующие и новые тоннели теперь снабжали дополнительными дверями. Необходимо было, если эол попадет в один из коридоров, блокировать его на безопасном расстоянии от жилых пространств. С этой целью фургоны ежедневно доставляли не только материалы для опалубки, но и новые дверные коробки, ради чего приходилось демонтировать двери в брошенных домах, а тем временем подземные каменщики и плотники беспрестанно укрепляли оборонительные сооружения. Материалов пока хватало, но в целом будущее подземной Бовы рисовалось довольно туманным – ведь древесину в степь всегда доставляли из других городов, а значит, в строительстве теперь использовали последние доски. Однако останавливать начатое было уже невозможно, и количество дверей ежедневно росло. Несмотря на то что люки новых тоннелей выводили не на улицу, а в закрытые помещения, решено было дополнительно обезопасить все выходы, и здесь внедрили зарекомендовавшую себя на гидростанции систему предбанников и прихожих: прежде чем добраться до лаза наружу, нужно было зайти в закрытую каморку (нечто вроде транзитной лестничной клетки), и выходить из подземелья дозволялось лишь после того, как будет плотно закрыта вторая дверь. Это усложняло строительство, но давало надежду на сохранение подземных жизней. Так что даже если бы эолам и удалось прорваться в каморку предбанника, от основного тоннеля их все равно отделяла бы плотная створка, а каждый подземный ход, в свою очередь, плотно затворялся с обеих сторон. Такого же рода прихожие со временем пристроили и к наземным рабочим пространствам, чтобы сделать невозможным попадание эолов внутрь вместе с приезжавшими на фургонах работниками. Одним из первых помещений, внутри которого организовали такого рода переднюю, стал скотный двор, где животным ежедневно требовалось насыпать отруби в кормушки и наполнять поилки. Чинб и Шима продумали все, что смогли.

В какой-то момент стало ясно, что эолы никогда не задерживаются в пустых помещениях и, проникнув через приоткрытую дверь, буквально через несколько мгновений вылетают назад. Один из патрульных задумался о том, что если бы дверь в прихожую захлопнулась, то эол попался бы в ловушку, и неизвестно, сколько бы он смог провести в такой закупоренной коробке. Может быть, закрытая каморка стала бы смертельной для пленника. Но любая проверка в этом случае была слишком опасной, и Чинб отказался от сомнительных экспериментов, сказав, что население подземной Бовы не настолько велико, чтобы сокращать его без веских причин, а поймать всех эолов в запертые комнаты нечего и пытаться, потому что никто даже примерно не представляет себе их количества, и едва ли можно доказать, что подсчет в этом случае вообще имеет смысл. Если уж объявлять им войну, то нужно изобрести оружие, уничтожающее вихри, а это больше похоже на досужую фантазию, чем на реализуемый план. Поэтому лучше бросить все силы на обустройство подземной жизни, а не на бессмысленную охоту.

Кроме узких коридоров, соединявших катакомбы с наземными производственными участками, требовались и новые пещеры, расширяющие пространство жизни. Об отдельных квартирах, конечно, речь не шла, но началось строительство гротов, в которых должны были расположиться больница и школа. Поскольку количество представителей многих профессий исчислялось одним-двумя, необходимо было срочно передавать опыт не только детям, но и взрослому населению подземной Бовы. Особенно это касалось врачебной практики, ведь любая эпидемия здесь угрожала истреблением всего населения. Всех захворавших сразу старались изолировать, а со временем в подземелье действительно появилась больница, отмежеванная от других помещений отдельным тоннелем. Подземная Бова уже не выглядела столь тесной, здесь раскинулся целый мир, в котором имелось все для повседневных нужд забившихся сюда людей, и если бы какой-то незнакомец забрел в эти катакомбы, то ему бы показалось, что он попал в огромный лабиринт. А ведь со времени переселения под землю прошло не так много лет. Невозможно объяснить, откуда брались силы на столь грандиозную стройку. При иных обстоятельствах