Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

было невозможно. Кто-то из них вел тайные игры вроде вырезания фигурок из картона, но были, конечно, и любители попроказничать. В дневное время, выветрив из памяти неодобрительные взгляды учителей, их можно было принять за возвращавшихся из школы учеников старой Бовы: конечно, набитых учебниками ранцев у них не было, но интонации были точь-в-точь теми же, что у бездельников, в былые времена ежедневно освобождавшихся от повинности душных классов и наконец получавших право на ничегонеделание. Занятия теперь перенесли в худо-бедно отреставрированную старую школу, а окна с видом на Нрику пришлись детям по душе куда больше, чем лампочки на стенах темного зала, что, разумеется, добавило веселья и в их разговоры. Кричать по-прежнему запрещалось, но и без этого их высокие голоса слышались издалека. И горожане радовались им, ведь, в отличие от степного звона, эти восклики сулили жизнь. Но стоило кому-то из детей дунуть в лицо другому, взрослые теряли все добродушие и, словно надев маски палачей, вели себя так, будто наказывают ребенка за поджог родного дома. О таких происшествиях тут же сообщали родителям, и ребенка отчитывали с показной рьяностью, чтобы он надолго запомнил эту взбучку. Особенно не повезло одной девчонке, которая завела моду фыркать в ответ на возмущавшие ее реплики подруг: после очередного строгого выговора она по привычке произнесла дразнящее «пфф», сопровождаемое нарушавшим закон шипящим выдохом, и ей на целый месяц запретили выходить из тоннелей. А когда один мальчик спросил, почему же тогда курам можно размахивать крыльями, его безо всяких объяснений наказали с той же строгостью. С тех пор многие дети всерьез стали бояться громко вздыхать, и этот страх наказания зловеще контрастировал с открывшейся свободой прогулок на свежем воздухе.

А школьные занятия продолжались с тем же хилым энтузиазмом. Конечно, вызволение из мокрой пещеры подняло настроение детей, но сердитое безразличие в глазах учительниц никуда не исчезло. Лишь иногда Тейна, словно забыв, где находится, застывала за столом и, подперев сухим кулаком щеку, думала о чем-то, смежив красноватые веки, не обращая никакого внимания на раскрытый учебник. Ученики любили редкие минуты ее забытья, лишавшие лицо учительницы всякой строгости и предоставлявшие им возможность немного отдохнуть. Погруженная в неясные (скорее всего, и ей самой) размышления, Тейна куталась в ветхую зеленую шаль, как будто намереваясь спрятаться, и не слышала шелестящих перешептываний, но уже спустя несколько минут она как ни в чем не бывало возвращалась к оборванной на полуслове фразе, и все становилось на места. Мекна никогда не позволяла себе так забываться, но порой смотрела на класс таким усталым, тяжелым взглядом, будто пыталась понять, чего хотят от нее эти дети. Чтобы пораньше отпустила их с уроков? Чтобы объявила, что занятий больше никогда не будет? Но ведь если не будет учебы, они вообще не смогут ориентироваться в опасном мире, почему же она должна убеждать их в том, что уроки нужны им, а не ей? Мекна вздыхала и продолжала рассказывать про континенты, на которых никому из жителей Новой Бовы никогда не удастся побывать, требовала запоминать крайние точки материков, названия рек и водопадов, имена зверей и птиц, которых, скорее всего, давно не было на свете. Когда дети узнавали, что Нрику не такой уж огромный водоем по сравнению с далекими морями и океанами, то не очень-то верили ее рассказам. Учебник казался таким же собранием небылиц, как истории про гномов и эльфов, которые они узнавали из диафильмов. Она наказывала учеников за постоянные смешки, но временами детские лица, наоборот, казались ей слишком серьезными. Откуда проступала эта трагедия в их глазах? У взрослых Мекна почти никогда не встречала такой вескости во взгляде, да и такой радости тоже, словно с годами все краски смешивались, а эмоции больше не поддавались разделению.

Из городских новостей нужно упомянуть еще одну. Перед открытием базарной площади руины городской ярмарки демонстративно снесли, и у этого события нельзя было отнять значимости. Замшелые карусели, напоминавшие старые корабли в давно обмелевшей гавани, палатки с угощениями, доставшимися птицам и насекомым, ружья, разбросанные по столу заросшего травой тира, словно символ бессмысленной обороны, способной разве что ненадолго вселить обманную уверенность в солдат, а вовсе не защитить от врага, – все это наконец уничтожили. А технику, раньше отправлявшуюся на утилизацию в более крупные города, теперь просто свалили в складских ангарах на краю Бовы, которые со временем вполне могли превратиться в экспозицию реликвий электронно-цифровой эпохи. Но было не до этого – теперь жители целыми днями залатывали, подпирали, подправляли, штопали, починяли, заменяли одно на другое. Перестроить город все равно уже не было никакой возможности, так что нужно было не останавливать бесконечный ремонт.

Похороны вернулись в степь. Теперь, когда кто-то мертвел, его пепел вновь развеивали над полынью близкие, а не исполнявшие обременительную обязанность патрульные. К счастью, за все годы город не посетили эпидемии, но отсутствие лекарств отнюдь не улучшало здоровье стариков. Появление врача у ложа занемогшего старца чаще всего означало его скорую смерть. К ярдангам действительно стали относиться как к надгробиям, и Чинц произнес исполненную скорби речь, когда некоторые из них пришлось снести, чтобы освободить путь для семи просек, ведущих к сиренам. Вождь старался всеми силами быть на виду, участвовать в жизни города. Казалось, Чинц никогда не отдыхал, словно какая-то сила гнала его вперед, не давая покоя. Словно он считал, что если остановит движение, то погибнет. Если кто-то опрометчиво и мог принять иные его часы в мастерской за отдых, то лишь потому, что полумрак не давал разглядеть бьющиеся на висках и лбу жилки. Круглые щеки теперь осунулись, и их рассекали продолговатые ямки, придававшие выражению лица какую-то недобрую твердость.

Жизнь по-прежнему регламентировалась правительством, которое изрядно помолодело. Из старожилов, подчинявшихся Чинбу, свое место в Комитете сохранил только Шима, остальных же начальников молодой вождь решил сменить на новобранцев, а иных старейшин теперь уже и не было в живых. Роль правой руки перешла к Дэю – он был старше Чинца на одиннадцать лет и тем не менее отличался большой исполнительностью. Осунувшиеся щеки и бритый череп лишали его возраста, а нахлобученная на лоб старая фуражка придавала сходство с военным или полководцем. Чинц часто советовался с ним по самым насущным вопросам. В отличие от Шимы, которому уже перевалило за пятьдесят пять, с Дэем было легче найти общий язык, не говоря об остальных присных, которые были сверстниками Чинца. А вот возраст Шимы уже давал о себе знать костистостью лица, сединой и глубокими залысинами, но особенно его старили две морщины под носом, разреза́вшие щеки острым треугольником. Еще, ко всеобщему удивлению, Шима отпустил бакенбарды – растительность на лице, немыслимую не только для руководителей, но и для обычных горожан. До этого времени единственным обладателем бакенбард был безумец Руно, о существовании которого почти все успели забыть и потому не проводили этого сравнения. Забыл ли о нем сам Шима? Как знать. Так или иначе, старый наставник по-прежнему вызывал у всех безграничное уважение – сильный, благородный, исполненный какого-то величественного спокойствия и добродушия, отличавшего его даже от Чинба, улыбку которого представить было невозможно. Шима частенько расспрашивал первого встречного о его бытье, шутил и подбадривал. Многие говорили, что после встречи с ним становится