Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

Чинц оказался по-своему прав – год, проведенный в темноте, отбил у подростка всякую способность увлекаться чем-либо. Постепенно жизнь стала вызывать у него только нестерпимую скуку. Вечерами Данд подолгу не мог уснуть: лежа в темноте с открытыми глазами, он позволял мыслям бродить по собственной воле, они словно не принадлежали ему, разбегались по разветвлениям тоннелей в разные стороны, туда, где их уже нельзя поймать и уговорить вернуться, но он и не испытывал такого желания. Внутри глаз разочаровавшегося мечтателя мерцали бегущие слова на неясном языке, словно всполохи его потаенных грез, исчезавшие так же быстро, как вспыхивали, – наверное, это и были те самые звезды, которых ему больше не суждено было увидеть. Лишь изредка его меланхолию будоражили неизвестно откуда возникавшие вопросы. Почему это происходит со мной? Почему я? Почему не кто-то более сильный, знающий, как не увянуть от первого же порыва ветра? Откуда вообще взялась мысль о том, что испытание закалит характер, а не сломит его? Почему выбор ставится именно так? Что мне нужно сказать? Что мне нужно сделать? О чем я думаю, когда меня спрашивают об этом? Кто спрашивает? Почему он выбирает для допроса именно меня? Когда все это закончится?

Кому-то решение Чинца могло показаться чересчур строгим, но никто не посмел роптать против него – запрет на ночные прогулки, наложенный еще Чинбом, необходимо было соблюдать. И все же новая власть придавала ощущение надежности и прочности – казалось, эти молодые и полные энергии люди просто не могут ошибаться. Конечно же, это было заблуждением и, что особенно важно, разделявшимся и самими правителями. Все так ладилось у них в руках, что они начали верить в собственную удачливость и избранность, напоминая монахов, давших обет безбрачия ради исступленной службы Творцу, а степь с безразличием наблюдала за вновь закопошившейся городской жизнью.

Так пройдут годы. Город постепенно начнет жить размеренной жизнью, почти как полвека назад. Нет, общего будет меньше, чем хотелось бы представить. Да и способных сравнить отличия с прошлым останется уже не так много, а поколение, которое еще недавно называли молодым, стремительно повзрослеет. Чинц приблизится к сорокалетию, Иданне исполнится тридцать, Дэю – пятьдесят, а старику Шиме и вовсе стукнет семьдесят. К этому времени он давно уже решит не принимать участия в собраниях руководства. – Новому поколению виднее, – скажет он Чинцу, который благосклонно примет его отставку.

Теперь мало кто вспоминает те дни, когда запертые под землей завидовали выезжавшим в город на машинах. Напротив, патрульные мечтают об отгулах – днях, когда можно не топтаться вокруг фургонов и жевать сухие пайки, а заниматься повседневными делами, которые куда больше хочется называть жизнью, чем выезды в постылую, состарившуюся степь. И хотя в глазах детей они постепенно перестают быть эталоном бесстрашия и самоотверженности, все же кое-что они знают лучше, чем защищенные колоколами жители Бовы. Вызволенным из подземелья кажется, что границы их существования расширились до необъятных пределов, а патрульные ежедневно видят, что действительный горизонт строго ограничен сетчатым забором, топорщащимся металлическими притычками и четко обозначающим пределы свободы. Разве что в сравнении с обвитыми электропроволокой пространствами коровьих лужаек территория огражденного людского житья может казаться необъятной. Кстати, степной живности что-то об этом известно, во всяком случае некоторые патрульные слышат, что в бурой траве по ту сторону изгороди стрекотание кузнечиков и чириканье джурбаев бойчее, чем с людской стороны. Не всем следившим за безопасностью города есть до этого дело, но сохранился рассказ об одном из патрульных. Попробуем разыграть его историю.

Итак, перед нами внимательный, безупречный разведчик, вовремя отслеживающий появление эолов и без устали избавляющий изгородь от проклятых шаров перекати-поля. Его имя – Омо. Он особенно чуток к природным звукам и степной жизни. Он первым всерьез задумывается о пейзаже, отделяющем бесконечную, чарующую степь от их тоскливой обители. Сказать по правде, он предпочитает подолгу поддевать вилами сухие катуны лишь потому, что, стоя вплотную к изгороди, может выглянуть за пределы загона, но даже эта привилегия, доступная столь немногим, кажется ему унизительной подачкой. Ведь лишь там, за гроздьями мертвых колокольчиков начинается неведомый, безрубежный мир. Кстати, в этой истории не один, а два героя: Омо и Цео. Они всегда работают вдвоем. Их диалог так далек от нас, что можно не пытаться угадать слова и интонации. Лучше уж пусть он будет предельно далек от повседневности. Вообразим, что, выбрав момент, Омо спрашивает:

– Цео, а тебе не кажется, что, наклоняясь за сухим шаром, мы словно на мгновение выходим на свободу?

– Коварный вопрос! Да я только об этом и думаю! Такое чувство, что неподдельная жизнь начинается лишь по ту сторону железной сетки, Омо.

– И я так думаю, Цео. Быть может, здесь есть какая-то одержимость, ведь за изгородью продолжается тот же самый плоский пейзаж, тот же тамариск, тот же ковыль, тот же самый горьковатый, застывший воздух.

– Но здесь не гнездится столько пичуг, а там в воздух порой поднимаются целые стайки. По одному щебету можно догадаться, что за забором их во много раз больше, чем рядом с нами.

– Должно быть, здесь их сперва распугало строительство, а теперь беспокоят ежедневно проезжающие фургоны. Разве что на полпути от промежуточных патрулей к сиренам остались спокойные островки, где еще теплится жизнь, где прячутся какие-то робкие зверьки.

– Вокруг нас, Омо, я порой не замечаю ничего, кроме этих бродячих кустов, пронзающих пустоту, и листьев, наколотых на их сухие спицы.

– Когда эолы поднимают их над землей, эти клубы похожи на роящихся пчел, а порой – на незнакомых, лютых птиц.

– Да, Омо. И еще прямо в воздухе остаются кривые шрамы – темноватые, несмываемые борозды, полосующие голубо-серую кожу и хранящие траекторию зловещего движения. А когда по ту сторону плетня из травы поднимаются пичуги, их пестрота как будто ненадолго оставляет в воздухе яркие, обворожительные полосы.

– Цео, я чувствую, что даже тамошний запах степи отличается, стоит только наклонить над изгородью голову. А вдали, в глубине серебристо-синих просторов я вижу какие-то диковинные цветы, невытоптанную траву и целые заросли малины. Гигантские, сочные шишки, совсем не похожие на те, что достаются нам здесь. Представь, как прижимаешь их языком к нёбу, как они лопаются во рту, выпуская сладкий сок.

– Перестань, Омо, это жестокое искушение. Все равно нам никогда не попробовать этих ягод.

– А может быть, наоборот, пришло время вернуть себе бесконечность?

– О чем ты?

– Если прорезать в заборе нечто вроде калитки, то иногда мы сможем выходить и смотреть на чистый горизонт. Для этого понадобятся лишь кусачки и моток проволоки. Все куда легче, чем можно представить.

Да, пусть их диалог будет так неестественно пересказан. Так или иначе, Омо ловко продумал все вопросы и ответы. Стало быть, двое друзей почти во всем согласны. Но Цео недостает решимости. Выход за пределы изгороди сулит смертельную опасность, и не ее одну. Едва ли не больше его пугает проблема преступления закона. Омо думает иначе. Раньше (говорит он) ничто не защищало патрульных, да и сейчас, когда мы подходим вплотную к изгороди, опасность ничуть не меньше, мы узнаём о приближении эолов только по внешним приметам и еще по затихшему пению птиц (как они их чувствуют?), и у нас всегда есть полминуты, чтобы вернуться в машину; конечно, уходить на километры вперед в поисках