Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

его детства. Он был очарован речью вождя так же, как те, кто в свое время услышал его выступление в турбинном зале. Яв, конечно, не почувствовал, как кое-где по толпе пронесся еле слышный ропот. Прищурившись, Чинц силился всмотреться в их лица, но не мог понять, произвел ли нужное впечатление на этих пустомель, не различая ничего, кроме тупого удивления и неуместно задумчивой скорби. Он никак не мог принять это робкое сочувствие, ведь наказывались отъявленные преступники. Чего же он ждал? Ликования? Оваций? Вдруг вождю померещилось, что одна из стоявших в первом ряду девочек смотрит вверх разгневанным взглядом, но нельзя было понять, сердится она на злодеяние Омо или на лютость Чинца. Да, она смотрела на него широкими синими глазами, пытаясь понять, что за мрак клубится в голове у обезумевшего вождя. А вдруг проповедь никого из них не убедила? Вдруг все они готовы броситься к ратуше, чтобы линчевать не преступников, а того, кто вынес им приговор? Но нет, никто не решился даже задать вопрос или произнести хоть слово, лишь некоторые старухи застыли с полуоткрытыми ртами, словно намереваясь уточнить, верно ли они расслышали сказанное. Хотя и смотревших на вождя с благоговением, доверяя каждому слову, тоже было немало.

Лишь когда мать Цео, потеряв сознание, начнет падать навзничь и ее подхватят стоящие рядом, дальнозоркий вождь прикажет увести осужденных, обязав проконтролировать исполнение приговора. Как раз в этот момент Чинц заметит в толпе Агеону. Вздрогнув от ее строгого взгляда, вождь тут же отведет глаза. А она почувствует тошнотворное головокружение от вида застывших затылков. На мгновение ей даже покажется, что люди стоят к ней лицом, надвинув шляпы, кепки и платки на глаза. Или у них просто стерты лица и они не способны понять, что́ происходит? Едва столкнувшись с Чинцем глазами, Агеона яростно повернется к нему спиной и с неимоверной скоростью вырвется из толпы. А когда Чинц отважится еще раз взглянуть в ее сторону, шея и плечи Агеоны лишь на миг выплывут из коричневатой дымки, чтобы тут же исчезнуть. Ему вдруг подумается, что все происходящее – это его бессознательная, непонятая месть за то, что она лишила его невиданного, окрыляющего одухотворения, которого он, скорее всего, уже не сможет испытать никогда.

После этого все собравшиеся начнут жалкой поступью растекаться по площади. Люди будут покидать собрание как лунатики – бездумным, деревянным шагом шествуя в разные стороны, как растекаются струи разлитого молока, только без всякой стремительности. Так и завершится эта история. В Новой Бове впервые будет оглашен смертный приговор. Услышав его, Данд с ужасом осознает, что наложенная на него епитимья теперь предстанет не иначе как репетицией сегодняшнего представления. В толпе можно будет разглядеть и седую голову Шимы. Возможно, он и захочет высказать несогласие, но что-то внутри не даст ему права вмешаться. Старик зачем-то изо всех сил сожмет правой рукой левую и станет рассматривать сине-лиловые швы на рукавах своего пиджака словно бы для успокоения. Ему вспомнится другая пара нарушителей – тех, что когда-то спасли жизнь самому Чинцу, вспомнится и куда менее суровая кара, определенная Чинбом за проступок Эйока и Дапо. История не повторяется, она мутирует. Вот что подумается Шиме. А еще он внезапно осознает, что под землей время тянулось медленнее, а как только люди вышли обратно на свет, годы стали пролетать со скоростью недель. И чем больше лет пройдет, тем сильнее увеличится скорость полета.

XVII Лодка

Жертвоприношение, несомненно, возымело эффект. Во всяком случае в течение долгих лет никто больше не предпринимал никаких попыток выйти за изгородь. Но после казни провинившихся патрульных что-то случилось с Иданной. Вместе с Чинцем и Дэем она следила за тем, как связанных преступников отправляли в электропечи. В этот раз испепелителям помогали охранники, а кляпы не давали приговоренным кричать. Вроде бы Иданна больше всех была уверена в справедливости возмездия, но вдруг произошло что-то не поддавшееся контролю. Что-то, о чем она предпочла никому не рассказывать. Каждое из стянутых веревками тел, способных лишь на жалкое сопротивление, заключавшееся в последних конвульсиях и сдавленном мычании, почему-то напомнило ей о героической смерти Чинба, исчезнувшего в прозрачном холодном пламени. Один образ наслоился на другой, и внутри ее головы случился какой-то сбой. Нет, она не испытывала ни малейшего сочувствия к погибшим, скорее наоборот – была раздражена на них за осквернение великого символа, более того – сочла их демонами, приспешниками эолов, вернувшимися с территории ветра и сумевшими каким-то хитроумным способом проникнуть в ее сознание незадолго до смерти тел, на время превратившихся в их пристанища. Сумеет ли она изгнать из себя злых духов – вот что теперь заботило Иданну. После казни она зачем-то заплела черные волосы в узел и уже до самой старости не меняла эту прическу, зато с каждым днем все больше преображался ее взгляд: напоминая слепую, она словно начала смотреть сквозь предметы, а еще, оставаясь одна (что теперь случалось все чаще), она странно бледнела и шевелила бескровными губами, как будто произнося неведомые, едва слышные заклинания, призванные дать отпор демонам. Эти шуршащие бормотания, пугающие детей и непохожие на обычную людскую речь, словно стали обратной стороной повседневных, притворяющихся спокойными разговоров горожан. Да, они напоминали отзвуки их собственной, бурлившей в темноте тоннельных галерей подземной речи, которая, казалось, продолжала перелетать от одного пещерного свода к другому даже в дневное время, когда почти все жители выходили на свет. Черные брови, черные волосы, длинное черное платье – только лицо и выглядывавшие из рукавов кисти рук нарушали эту черноту. Девушка, которую когда-то пророчили в жены вождю, теперь все больше превращалась в одинокую тень – полуживой герб смутного существования Бовы. Но ее продолжали побаиваться, и у тех, кого она одаривала своим строгим взглядом, все начинало валиться из рук.

Годы вытесняли друг друга, молодость подгоняла старость, чтобы поскорее занять ее место, но многое не собиралось меняться – например, жесткая степная трава. Порой полынь окрашивалась в пепельные, почти белые тона и, как могучая лавина, захватывала огромные территории, которые пытались отвоевывать у нее ковыль, сухие колючки, желтые и синеватые цветки. Но при взгляде издалека все смешивалось в одну сизую массу – неподвижные серебристые стебли, то густые, как плотный ворс, то разреженные и распада ющиеся на длинные проплешины, ускользающие вдаль в попытке слиться с хмурым, словно заштрихованным свинцовым грифелем небом. Блеклым и ослепительным. То дымчатым, то болотным. Неподъемным. Серевшуюся гладь нарушали только торчащие над землей ярданги и старые деревянные столбы – напоминая гигантские кресты, они зависали в неподвижном воздухе, обвитые давно оборванными проводами. С очередным пришествием невидимых врагов эти лианы запутывались еще сильнее, превращая каждый узел в невнятную календарную помету, невесть зачем все больше зашифровывая трагические события. Эолы продолжали туманить воздух, принося пыль и звон, а полынь покорно поблескивала под их невидимыми каблуками. Город раз за разом встречал метельщиков нерадушной, выстывшей пустотой, и, рыская в поисках добычи, озлобленные чужаки не находили чем поживиться, но все же не переставали возвращаться, словно подозревая, что за дребезжащими стеклами точно кто-то прячется. Порой невидимым кочевникам везло. Несколько раз их добычей становились патрульные, замешкавшиеся с возвращением в укрытие. И тогда сидящим в машинах оставалось только следить за тем, как тела