Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

заколыхалась прибрежная поросль, а затем по урчащей воде побежали небольшие барашки, только направлялись они не к берегу, как на старых картинках с морскими пейзажами, а от него, что добавляло происходящему недоброго абсурда. Он почувствовал дрожь, которая была не чем иным, как опытом встречи с эолами, предшествующим действительной встрече, – знанием, пришедшим из будущего. Едва ли Найд пытался найти в своей голове варианты спасения, скорее по какой-то смутной инерции он схватился за ручку на борту и перегнулся всем телом в противоположную сторону, упираясь в упругий край. Через несколько секунд лодка перевернулась и, вынырнув под ней, Найд оказался в надежном укрытии. Вернее, в тот момент он еще до конца не осознавал происходящего и поворачивался по сторонам, словно желая убедиться, что резиновые края плотно прилегают к воде, но уже через мгновение услышал гулкий свист, и лодка двинулась с места, а Найд схватился за веревки на бортах, чтобы удержать ее на месте, но все равно сколько-то проплыл вслед за своей спасательной шлюпкой. Так в детстве, накрываясь одеялом, он представлял себя в самом безопасном месте. Радуясь, что ему удалось обмануть эолов, Найд даже не понял, что, падая в воду, изрезал лоб острой леской. Он действительно был похож на выжившего в кораблекрушении, однако, когда Найд осознал, что опасность миновала, его страх не уменьшился. Он родился на пять лет позже казни Омо и Цео, но, конечно, хорошо знал о постигшем их суровом наказании. Поэтому, когда подоспела подмога, Найд отвечал на вопросы односложно, ожидая самого строгого приговора. К его удивлению, ошибке не придали совсем никакого значения, даже наоборот – похвалили за изрядную находчивость. Хотя никто не знает, какое решение принял бы Чинц, если бы в тот день у него не нашлось дел поважнее.XVIII Еще две смерти

Шима замер в наполненной водой ванне, голова опустилась на плечо, а правая рука свисала через край, касаясь грязного серо-белого кафеля. Со стороны он мог напомнить заколотого ножом Марата, и на невидимой рукоятке лезвия, впившегося в его грудь, даже было прозрачными буквами выгравировано имя убийцы: «годы». Это слово с некоторым безразличием успел прочесть и сам покойник, которому не так давно исполнилось девяносто. Да, возраст перешагнул порог, за которым уже нельзя было делать вид, что в теле осталось достаточно сил, чтобы самостоятельно поддерживать существование. Шима действительно имел право называться старейшим жителем Бовы – единственным, кто застал все главные этапы истории города: один из немногих, он помнил настоящий, негубительный, безмятежный ветер, на его глазах рос, а потом превратился в подлинного себя Чинб. Тень Шимы не раз касалась стен каждой из подземных галерей, он был рядом, когда Чинц впервые задумался о скорости ветра, он застал те дни, когда горожане снова могли прогуливаться по набережной Нрику без боязни погибнуть. Но, закрывая глаза, ему все равно хотелось сорвать маску с лица своего убийцы, напомнив отсутствующим зрителям, что подлинное имя палача, вонзившего кинжал ему в грудь, вовсе не старость, а усталость. Да, Шима ощущал себя не состарившимся, а расшатанным беспощадным утомлением, от которого и остановилось в конце концов его сердце. Все, чему он раньше готов был отдать жизнь, потеряло всякую притягательность. Казалось, найди он новое дело, и силы заняться им пришли бы сами собой, но последние двадцать лет единственным устраивавшим его ремеслом было созерцание. А когда надоело и оно, все погрузилось в колышущуюся, убаюкивающую дымку, цвет которой Шима, даже если бы пришел в себя (а этого не произошло), не смог бы описать. Конечно же, не пурпурный, не небесно-синий, не яркий, но и не пыльно-серый, и уж точно не белый и не черный. И все-таки мгла была пропитана всеохватным, неистовым и незнакомым цветом, частью которого теперь становился и он сам, спокойно уносясь в крохотном гробу куда-то вдаль по щебечущим волнам, нисколько не страшась чужой и, скорее всего, кишащей опасностями стихии. Когда старика нашли, вода в его ванной уже была столь же прохладной, как и его тело.

Итак, Найд перевернул свою лодку в тот самый день, когда Чинцу сообщили о смерти Шимы. Чинц знал, что рано или поздно старик умрет, но все равно воспринял новость с несвойственной ему ошарашенностью. Увидев умершего, Чинц заметил, что кажущееся знакомым лицо своим цветом больше не отличается от продолжающих его посеревших, словно заиндевевших волос, и такими же серыми точками на сером были щетинки, покрывавшие его пересеченные бороздками морщин щеки, чью впалость не компенсировали даже седые бакенбарды. Сузившийся, заостренный подбородок делал голову похожей на перевернутую пирамиду. Смерть словно тщательно загримировала его перед тем, как принять в свой спектакль. Но прежде чем передать его в труппу загробного театра, Чинц почувствовал необходимость провести последний степной ритуал. Речь шла не о рядовых похоронах, а о проводах человека, на глазах которого выросли все поколения Бовы. Шиму действительно знал весь город, а маленькие дети вообще были уверены в том, что он существовал всегда. В его глазах, у уголков которых закруглялись морщинистые трещины, люди находили то ли понимающую радость, то ли жалостливую грусть, которая неизменно приносила успокоение.

Вождь не мог признаться себе, что истинным смыслом задуманного им ритуала были не почести, а вытеснение насилия, совершенного над Омо и Цео. На первый взгляд между событиями не было никакой связи, и все-таки она существовала: развеивание пепла над серебристой полынью должно было стать для Чинца (пусть даже он сам и не осознавал этого) метафорическим искуплением окаянства, случившегося за двадцать лет до смерти старика. За все эти годы, промелькнувшие мимо жизни с какой-то неимоверной скоростью, Чинц так и не обсудил произошедшего с тем, кто сперва был первым советником Чинба, а потом и его самого, но хорошо знал, что Шима не одобрял его решение. Впрочем, они уже ни о чем не советовались. Хотел одинокий старец превращения своей смерти в спектакль или нет (ответ был известен), теперь это уже не имело никакого значения, и, как бы Шима ни силился, он все равно не смог бы издать неодобрительного пошмыгивания, к которому Чинц всегда прислушивался меньше, чем первый вождь Бовы. Шимы уже не было. На глазах горожан, созванных в тусклую степь, Чинц развеял прах над бесконечной травой. Зола величественным полукругом рассеялась в желтоватом воздухе, и лишь крошечные облачка, ненадолго задержавшиеся над землей, напоминали о том, что какие-то крупинки Шимы еще оставались рядом с собравшимися. После длинного мгновения молчания Чинц произнес несколько слов:

– Очень непросто подобрать фразы для выражения той скорби, что охватила весь город. Да и какое сегодня может быть желание говорить?.. Но все-таки есть долг, негласное обязательство почтить память оставившего нас. Ведь мы все, абсолютно все без исключения, знали его как мудрого, бесконечно вдумчивого руководителя. Сперва Шима был главной опорой Чинба, затем моей правой рукой, и, только когда счет лет пошел на восьмой десяток, он сам принял решение уйти на заслуженный отдых. Эти люди, все свои годы якобы стоящие на втором плане*, не щадят сил на то, чтобы делать нашу жизнь менее трудной, – терпеливо, шаг за шагом продвигаются к поставленной цели, по сути именно они