Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

она выпала ему случайно? Жизнь расслоилась на множество времен, никак не примирявшихся друг с другом, словно партия в триктрак, в которой шарики перестали подчиняться игроку. Потерявшийся в пустоте ребенок, подающий надежды юноша, король, протягивающий руку будущей королеве, разочаровавшийся во всем вождь – эти маски нужно было выстроить в некую хронологию, но они отказывались занимать места в указанных отсеках времени.

На следующее утро, едва рассвет расползся по земле, Чинц вместе с двумя патрульными выехал к изгороди. Вождь с самого начала показался им непохожим на себя (какой-то чужой, полусумасшедший взгляд). Они не догадывались, что все обстояло наоборот: чуть ли не впервые в жизни Чинц сталкивался с той родной частью своей души, которой раньше не знал и которая теперь заполнила все его мысли. Да, он наконец дышал полной грудью. Вождь велел остановиться у пролета изгороди, в котором Омо и Цео когда-то проделали свой лаз. Двое патрульных молча смотрели, как Чинц кусачками перерезает старую проволоку. В утреннем тумане их лица казались размытыми, как на картинах Брамантино.

Чинц скажет, что ему надо кое-что проверить, и попросит не следовать за ним. Патрульные подчинятся приказу. Вождь уйдет в степь, и будет слышно, как под его размеренными шагами захрустят сухие стебли и земля, а живые растения станут касаться его тела, словно подгоняя вперед, толкая в сторону горизонта. Их похожие на распахнутые пятерни листья, их алые и изжелта-белые цветки, их коричневатые, а порой красные стебли. Чинц еще не полностью исчезнет, но уже будет мертв, на мгновение даже покажется, что он лишь притворяется живым. Да, он удалится в безгласную, мерклую степь, чтобы расстаться с жизнью. Человечество появилось по странной прихоти и таким же случайным образом исчезнет. Это не плохо и не хорошо. Это не требует никаких оценок. Такие мысли будут мелькать в его голове. И не только они. Чинц почувствует, что он отцвел, что ему надоело плясать на глазах у публики, но одновременно он словно поймет, что давно и безвозвратно потерял свой авторитет из-за какого-то глупого упрямства, из-за нелепых помыслов, из-за свирепой маски, которую зачем-то решил примерить. И теперь город как будто изгоняет, вытесняет его из себя. Но и это не важно. Он готов войти в сухую пустоту, потому что осознаёт этот шаг как начало возвращения.

Патрульные смотрели, как его фигура скользила в смуглом, шероховатом пространстве, и на их растерянных лицах переливались серо-лиловые блики. И тут вдали показались стронувшиеся с места лохматые комья. Словно скрученные искусным корзинщиком из сухих веток и запущенные по отсутствующему склону, они, поднимая пыль, двигались навстречу Чинцу, а погруженный в размышления вождь словно бы и не думал замечать их. Зато посторонних тут же увидели патрульные и сразу подняли крик, но Чинц не обратил на эти предостережения ни малейшего внимания. Он шел с таким видом, словно не слышит их. Что он задумал? Как его спасти? Звать кого-то на помощь абсолютно нелепо, бежать вслед за ним равносильно самоубийству. Оставалось только запереться в машине и, нажав на гудок, смотреть, как Чинц удаляется в степь, не обращая внимания на призывы вернуться. А несколькими мгновениями позже наблюдать, как его плоть изрешечивают скважины, сперва неприметные, словно короткие цезуры в телесном стихе, а затем разрастающиеся в глазастые бреши; смотреть, как силуэт становится полупрозрачным, как его окутывают языки невидимого пламени, в скрытых просверках которого пойманный ненасытными сильфидами вождь становится неразличим. Чинц успеет подумать, что никто не представляет, какую боль испытывает уничтожаемый эолами. Со стороны все это похоже на карандашный рисунок, который стирают ластиком, но в действительности эти липкие прикосновения напоминают неотвязные удары тока, от которых мутнеет в глазах и прошибает по́том. Сперва земля начинает качаться под ногами, и вот на твоем месте остается только клуб песчаного дыма, да и то совсем ненадолго.

В этой смерти не будет ничего героического, ничего способного напомнить гибель Чинба. Не будет и толпы ошеломленных зрителей, лишь двое молодых патрульных, ощущающих горький абсурд происходящего и какое-то неизъяснимое предательство вождя. Когда они расскажут о случившемся, Бову охватит растерянность. Чинц совершит ровно тот поступок, в недопустимости которого двадцатилетием ранее он обвинял несчастных Омо и Цео. Он даже воспользуется тем же лазом. Или, может быть, в этом проявится его желание примириться с ними, пусть и с таким опозданием? Кто-то будет считать именно так. Другие скажут, что Чинц не ценил жизни окружающих, потому что не ценил и собственную. Данд, узнав о смерти Чинца, – нет, не улыбнется, а выдохнет из себя какую-то затхлую, сжимающую грудь духоту. Но главная новость придет чуть позже. Пройдет два, три, четыре месяца, затем год, а эолы так и не появятся в городе. Втихомолку пойдут слухи, что все эти годы они охотились на Чинца, искали его, и теперь смысл охоты исчез. Нужно ли считать второго вождя принесшим себя в жертву во имя спасения города или, наоборот, надо назвать его проклятием Бовы? А можно ли проклясть того, кто когда-то подарил всем выход из мрачных пещер? Или же второй вождь исполнил свое обещание, последний раз протрубив в семь спасительных горнов? Лицо Чинца словно разделилось на две половины – одну озаряла светлая улыбка, а вторую кривили злобные судороги. Зеленый и черный глаза. Так или иначе, в музее Бовы рядом с портретом Чинба не появится портрет его воспитанника (а вот фото молодого Шимы, найденное в вещах старика, займет почетное место на одной из стен). Чинц останется непроясненным двойником, он не будет полностью стерт из летописи Бовы, но и не станет ее полноправным героем. В нем останутся приметы надмившегося чужака, история жизни которого по стечению обстоятельств влилась в историю Бовы.

Даже патрульные не заметят, что до последних секунд жизни Чинц будет направляться в сторону старого шоссе, по которому его когда-то привез Эйок. Да, нужно было разлучиться с прошлым, чтобы почувствовать привязанность к нему. Потребность выветрить в степь свое тело станет для него способом возвращения в родной Шиачей – в то единственное, застывшее время, всегда готовое его приютить. Может быть, Зена все так же хлопочет там, на втором этаже, протирая пыль и срезая маленькими ножницами подсохшие кончики комнатных растений. Да, ее образ вдруг возникает из множества дымчатых обрывков и превращается в осязаемый силуэт.

Часть третья

Время Ичима

XIX Голос Ява

Ея, как обычно, выходит из степи. Из-за росы подол длинной белой юбки окаймлен тусклой волнистой полосой. Ежедневно она рождается из тумана. В руках Еи вспыхивают адонисы и гиацинты. Я жду на крыльце, она видит это и, улыбаясь, специально не торопится подходить, чтобы мне было еще приятнее обнять ее. Останавливается, поправляет свои темные волосы, смеется, глядя на меня. Немного не по себе оттого, что она все еще так молода. Прошло столько лет, а ей как-то удается не стареть. И день на удивление светлый, такие редко выдаются в наших скупых на сияние краях. Ея окунается в этот свет, в ее волосах что-то поблескивает. Роса, лепестки, пыльца? Привычный стрекот в травах, но к этому колкому треску примешиваются и другие – мягкие, кроткие подклики. А потом все застилает илистая темнота. После дневного свечения она кажется непроглядной, но постепенно глаза оживают и сквозь густой покров начинают проступать желтоватые блики. Собственно, сперва я даже не