Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

Подростку, который когда-то чудесным образом скрылся от вездесущих эолов, давно перевалило за пятьдесят, но его натренированное ежедневной греблей тело все еще выглядело почти молодым. Голова, словно выточенная из камня, длинные тонкие брови – пожалуй, его лицо можно было бы назвать красивым, если бы не шрам от давнего пореза, пересекавший лоб. Здоровые, почти белые зубы, кудрявые волосы, аккуратно подстриженная борода и длинные, слегка закругленные на краях усы – все в нем словно сопротивлялось аскетичной внешности начальников с доски почета Бовы. Еще одним секретом его сопротивления старости, вероятно, было ежедневное общение не со старейшинами, а с молодежью. Никто не знал, что Найд с самого детства мечтал сбежать из города, хотя и не торопился повторять судьбу несчастного Руно, что никак не мешало ему презирать прозябавших в катакомбах рабов. После того как ему удалось перехитрить эолов, Найд почувствовал себя избранным, а после смерти Чинца, повлекшей за собой уход ветра, желание навсегда покинуть Бову с каждым годом разрасталось в нем все сильнее. Он считал нелепыми старые законы, особенно необходимость ежедневной ночевки под землей. Он не понимал, почему окружающие продолжают подчиняться иссохшему старику, в которого превратился Дэй, а после его смерти считать бредни Иданны чуть ли не гласом оракула. Единственным, что удерживало его от побега, стала потребность в единомышленниках: Найд полагал, что в одиночку ему не справиться, он собирался стать вожаком общины, а для этого нужно было обзавестись доверием окружающих. Поскольку рассчитывать на перевоспитание старшего поколения было наивно, фрондер решил подчинить своему влиянию их детей. Найд хорошо знал, что на реализацию этого плана уйдут годы, но он готов был прождать даже десять–пятнадцать лет – терпения ему было не занимать. Убедив учителей в том, что детям необходимо не только корпение над тетрадками, но и ежедневные занятия физкультурой, он стал посвящать все свободное от рыбалок время спортивным играм со школьниками, быстро завоевав их внимание и привязанность. Сперва он не критиковал напрямую устои, определявшие жизнь их родителей, но подспудно внедрял в детские головы мысль о том, что жизнь в Бове весьма далека от райской. А со временем его суждения становились все более резкими. Найд смотрел на детей как миссионер, всегда готовый к проповеди. Его рассудительный взгляд определял каждого из них как потенциального врага или, наоборот, союзника. Собственно, врагов почти не было. Удивительно, но почти все ученики быстро превратились в послушников рыбака, лишь некоторые – вроде молчаливого мальчика по имени Ичим – не вслушивались в его проповеди. Да, Ичим был рыбой, которая не могла попасть в его сети. Для самоуспокоения Найд называл его преданным власти, но неспособность справиться с упрямцем заставляла зубы проповедника скрипеть.

Проходили годы, подростки оканчивали школу, но общение с бывшим наставником продолжалось. Фактически он собрал целую партию, и почти каждый вечер молодежь собиралась на спортивных площадках не только для того, чтобы скоротать время за игрой в городки или волейбол, но и для обсуждения планов на будущее. Так влияние старейшин постепенно начало сходить на нет, а политический вес Найда, напротив, с каждым годом лишь укреплялся, и именно это противостояние определяло теперь будущее Бовы. Готовясь к новому выступлению, Найд поджимал губы, думая, что это должно было придать авторитета его внешности.

Старики не понимают, что время нужды прошло, но они никогда не знали других времен, поэтому и хотят навечно продлить нищету. Нужда и страх удобны, они дарят смысл жизни. Старики давно позабыли о том, что собирались основать новую цивилизацию, что изначально вовсе не прозябание в подземелье было конечной целью. Нет же, речь шла об освобождении. Но теперь вспоминать об этом не принято, отныне они хотят остаться в темной мокроте, и даже этого им мало – они хотят заточить в грязные катакомбы и нас. Хуже того: ненадолго выпуская нас из подземелья, они пытаются выдать эти топтания по тюремному двору за свободную жизнь! Еще прискорбнее, что слишком многие поверили в то, что это и есть воля. Раз так говорят и раз в это верят старики, может ли быть иначе? Так учат нас с детства: ничего не должно меняться. Но стоит лишь отойти на несколько шагов в сторону, поменять угол взгляда, и все это начинает казаться умопомешательством. Почему мы приучили глаза к темноте? Почему мы разучились смотреть? А ведь когда-то люди уходили в тоннели лишь затем, чтобы набраться сил и снова выйти наружу, и первый шаг был сделан, когда возвели изгородь. Но лишь пришло время двигаться дальше, как выяснилось, что воины слишком одряхлели, что они больше не способны двигаться. Их мечи заржавели, их ботфорты вросли в глину. А они продолжают выдавать себя за стражей. Что им еще остается? И пусть вожди сами во многом потворствовали происходящему, по крайней мере, у них была мечта, которая сегодня втоптана в грязь. Причем теми, кто на словах хранит верность их заповедям. Скелеты, выдающие себя за атлантов! Какое жалкое фиглярство! Нет, окаменевшая глина уже никогда не даст всходов. Пришло время возделывать новую почву! А старики просто-напросто боятся признаться себе в этом, бегут от любых перемен, вот почему они хотят замкнуть время внутри остановившихся часов, продлить нелепые законы до самого конца своей жизни и даже за ее пределы. Они похожи на ополоумевших солдат, не подозревающих, что война давно закончилась, и все еще продолжающих ожидать приказов. А раз уж они их не слышат, то начинают выдумывать команды, приказывать самим себе, верить в необходимость их исполнения, щелкать ржавыми затворами и считать всех окружающих желторотыми салагами, нуждающимися в подчинении. Символично, что все это происходит в стенах бомбоубежища. Поверьте, появись у них возможность вновь производить бомбы, они сбросили бы их на собственный город, завалив обломками зданий выходы, чтобы навсегда отрезать все пути наверх. Сама атмосфера этих темных, затхлых подвалов способствует желанию начальника найти виноватого, обвинить своего подчиненного хоть в чем-то! Как будто причины нашего жалкого положения нужно искать не в том самом незыблемом, жесточайшем, доведенном до абсурда порядке, продолжая признавать который мы рискуем превратиться в них, привив чувство вины нашим детям. Подумайте – со дня исчезновения эолов прошло уже сорок (четыре десятка!) лет, а они все еще не разрешают вам задувать пламя свечей. Разве можно представить более нелепый запрет? Дуновение якобы способно вернуть эолов! Бред, возведенный в ранг закона! Всегда задавался вопросом, распространяется ли это табу на старушечьи ветры, устраивали ли вожди диспут по этому поводу? Или нет? И лишь потому, что в таком случае пришлось бы казнить их самих? Кстати, не нужно ли на всякий случай воспретить и дыхание? Вдруг наши вдохи и выдохи тоже приведут к возвращению воздушных врагов? Не надежнее ли на всякий случай просто убить себя? Нет, не стоит считать эти предположения издевательскими преувеличениями, никто не знает, что́ может прийти в голову свихнувшимся предводителям. Когда власть сосредоточилась в руках горстки маразматиков, возможно все что угодно! Или, может быть, за всем этим стоит подлый, циничный расчет? Может, они прекрасно понимают,