Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

что-то преступное, но просто пока не решается на действие? Вроде бы Яв все эти годы был рядом с ним, но вот внезапно ребенок оказался взрослым, а отец был к этому абсолютно не готов. Да, воспитывая сына, отец долгое время был занят каким-то собственным, не касавшимся никого другого делом, и вдруг выяснилось, что здесь задействован еще один человек. И одновременно только сын позволял ему распознавать неприметные узы, связывающие его с жизнью. Да, нужно было как-то продумать все это, но вместо мыслей в голове Ява слышался глухой стук и разверзались ветвистые трещины, сквозь которые сочилась пустота. Всматриваясь в эту красноватую слизь беспамятства, Яв надеялся отыскать там оскребки отчетливых мыслей.

Ичим почти не помнил мать. Она омертвела от хвори, для излечения которой в Бове не нашлось врача. Тут многие так умирали. Высокая фигура отца полностью заслонила материнский силуэт. Яв и правда пытался быть двумя родителями сразу, даже до времени был уверен в том, что все удалось. Он так старался разом играть и роль матери, и роль отца, что это раздвоение выплеснуло из его тела всякие чувства: он трудился, совершенствовал профессию родителя, но не был им. Яв вообще всегда старался делать все настолько идеально, насколько возможно. Но по какой-то злой иронии перфекционисту не удавалось ни одно из его начинаний, и он не замечал, что на месте замышлявшегося величавого здания раз за разом появлялась неказистая хибара, худо-бедно пригодная разве что для его собственных нужд, но никак не подходящая никому другому, потому что лишь сам строитель знал, как уберечь сарай от распада, и ежедневно залатывал дыры, делая невзрачный идеал чуть более совершенным. Может быть, только в детстве, когда Хиза просила его заботиться о коровах, он не пытался сделать больше, чем умел. А потом он вырос и его тело съела работа, почти не дававшая результатов. Должно быть, по той же причине он так и не стал хорошим патрульным. Даже его внешний вид – желтоватая кожа, быстро поредевшие волосы, уставшие глаза – не внушал доверия начальству. Вдобавок к этому – усы, которые он отпустил еще в юности и которые, как ему хотелось думать, должны были придать выражению лица мудрость и достоинство, а в действительности лишь подчеркнули виноватую ухмылку и сделали его похожим на голодного кота. Нет, Дэй, несмотря на исполнительность Ява, никогда всерьез не рассматривал возможность повышения этого чудака даже до начальника патрульной бригады. Все замыслы Ява раз за разом превращались в горстку пепла. Кажется, по-настоящему это стало ясно, когда Ичим осознал, что может пренебрегать его приказами.

Все начинания и увлечения Ичима (а в детстве их было немало) вызывали у Ява в лучшем случае снисходительную усмешку. Пожалуй, даже тогда, когда Ичим прямо исполнял волю отца, – как будто в представлениях Ява любое распоряжение всегда могло быть выполнено значительно старательнее, и даже в его похвалах словно присутствовал какой-то обязательный сарказм, не слишком завуалированная издевка. Из-за этих привычек роль недотепы-подмастерья навсегда привязалась к ребенку, но одновременно непутевый (не отсталый ли?) сын словно открывал отцу его собственные недостатки, указывал на них, и это было невыносимо, поэтому ничего не оставалось, кроме как продолжать воспитание. В какой-то момент Яв и Ичим не сговариваясь осознали, что на месте одного предмета для ругани, если его устранить, всегда появится другой, потому что дело не в предмете, а в странной потребности в нем. Если Яв решит больше не рассуждать о жизненном выборе, то непременно раздражится из-за любого пустяка вроде не убранной со стола чашки. И даже если, на первый взгляд, сын будет соответствовать всем предъявляемым требованиям, все равно найдется какой-то мелкий изъян, рушащий всю с таким трудом выстроенную конструкцию. Если и к отцу исчезнет главная претензия, на ее месте появится другая, не менее веская для сына, которому настолько осточертели его наставления, что даже их исчезновение почти ничего не изменит. Да, если Ичиму перестанет действовать на нервы нравоучительный тон, то неприятие начнут вызывать однотипные жесты отца, взмахи его рук или повороты головы. Будь у Ичима брат или сестра, внимание рассеялось бы в разные стороны, и, как ни странно, это отвлечение, возможно, помогло бы им с отцом немного понять друг друга, а бесконечная тяжба смогла бы хоть ненадолго прерваться. Их связывала только обоюдная беспомощность. Так, значит, их все-таки что-то связывало?

Ичим жил с отцом так, словно претерпевал какую-то болезнь, ждал, пока заживет гноящаяся рана. Без злости, но и без всякой доброты. Как-то еще. Словно учился прощать неведомую ему самому обиду, которой, возможно, и не было. Примерно так ходила по земле Ютеолла – каждый шаг причинял ей боль, но она искусно скрывала это, и никто не догадывался, какими усилиями дается ей эта легкая походка. Кто-то назвал бы это искусным спектаклем, но Ичим считал эту легкость подлинной стойкостью. Казалось, ее ступни едва касались земли. Ичим не понимал, как можно жить на свете с таким хрупким телом. Правда, и фигура отца уже не выглядела столь уж крепкой. Да, Яв сникал день ото дня, и это уже нельзя было скрыть. Он словно стал ниже на голову, и его старость оседала прямо на стенах пещеры. Ниша, в которой он проводил теперь бо́льшую часть жизни, была похожа на склеп. Иногда Яв смотрел на сына таким тусклым, сломленным временем взглядом, что его глаза выглядели уже умершими. И в какой-то момент начало казаться, что они поменялись местами: Ичим всматривался в него и пытался понять, как облегчить его жизнь, но отец лишь еще больше ссутуливался, превращался в свиток, сопротивляющийся прочтению. Как ни странно, именно в эти минуты Яв вполне мог размышлять о том, что, когда родятся внуки, в их воспитании ему точно удастся учесть все ошибки, допущенные во время взросления сына.

XXIII Осень Бовы

А с Бовой что-то случилось, она покрылась струпьями. Прежние времена тоже были далеки от особенной бойкости, но теперь город словно превратился в старика, пытавшегося продлить себе жизнь с помощью пересадки органов, позаимствованных у недавно умерших старцев. Метафора, впрочем, предельно неудачная, прежде всего потому, что донором в данном случае выступал сам умирающий. Собственно, так продолжалось уже больше века, но в какой-то момент резерв запчастей порядком износился, и когда очередная деталь выходила из строя, приходилось собирать один работающий механизм из двух прохудившихся. Постепенно количество патрульных машин сократилось на треть, все с ужасом ждали, когда перестанут работать турбины и город лишится электричества, но каким-то чудом слесарям удавалось подлатывать дышавшие на ладан гидроагрегаты, и жизнь мало-помалу продолжала поблескивать в казавшихся погасшими механических глазах. Примерно так же дыры в трухлявых оконных рамах затыкали подвернувшимися под руку мелкими щепками: как выяснялось, заменять старое старым – весьма долгосрочная практика. Звенящая изгородь стала молчаливой, словно рот, из которого выпали зубы, прясла накренились, сетка стала покрываться ржавчиной, а колокольчики, цепи и пружины повисли на изогнутой сетке, как потерявшие силу шаманские амулеты.

Уважение к легендам постепенно сходило на нет. К радости Найда, дети путали Чинба и Чинца, а эпоху тоннелей – с эрой колоколов. Пожалуй, даже времена звона они считали более далекими, потому что в тоннелях они по-прежнему проводили ночи,