Сентиментальные мемуары Жуана Мирамара - Освалд ди Андради

«Танго „Магнолия“» («В бананово-лимонном Сингапуре», 1931), «Рафинированная женщина» (1933), «Без женщин» (1940) и «Испано-Суиза» (1928).

Владимир Култыгин

Сентиментальные мемуары Жуана Мирамара

Тарсиле ду Амарал и Паулу Праду посвящается

Попытка предисловия

И новым крыльям

Придам я новой силы для полета,

В который увлеку однажды Вас.

«Уругвай» Базилиу да Гама[1]

А если вам кажется, что речь моя туманна, не корите меня за это, ибо времена нынче темные; зажгите светильник в разуме своем…

«Искусство красть»[2]

Жуан Мирамар на время покидает журналистику, дабы вступить как истинный представитель новой эпохи на тернистую стезю литературы. Он предстает пред нами стихийным, а стало быть, непредсказуемым и, быть может, для кого-то даже шокирующим продуктом неустранимой эры перемен. Подобно танкам, аэропланам-бомбардировщикам над съежившимися от ужаса городами, удушающим газам и смертоносным минам, стиль и личность его есть порождение хаотичной разноголосицы горнов войны.

Ибо я не перестану называть войной всю эту эпоху, связавшую в тугой узел небывалые ценности и грандиозные битвы и оставившую нам в наследство по ту сторону Атлантики первые героические бомбарды кровавой европейской бойни.

Знаменитый Версальский договор, положивший конец ницшеанскому безумию тевтонских воинов, был не более чем минутой покоя на целый час кровопролития. После его заключения мы наблюдаем естественное извержение всех социальных конвульсий. Пуанкаре, Артур Бернардес[3], Ленин, Муссолини и Кемаль-паша прокладывают дорогу в направлениях, немыслимых ранее для грандиозного кодекса существования народов, на фоне идеалистического банкротства Вильсона и багровой агонии синдикализма. Кто мог предвидеть Рур? Кто мог предвидеть испанский «пронунсиамьенто»[4]? А крах Ллойда Джорджа? А беспроводной телефон?

Поэтому вполне логично, что стиль писателей должен идти нога в ногу с эмоциональным развитием человеческих устремлений. Пусть на моем внутреннем форуме старинный, врожденный сентиментализм еще внемлет ласкающему ухо александрийскому стиху Билака и Висенти ди Карвалью[5], но я не могу не признать священное право на нововведения, даже если они угрожают рукою Геркулеса разломать на части злато, сцементированное парнасским веком. VAE VICTIS![6]

Дождемся же спокойно плодов этой новой революции, являющей нам впервые телеграфный стиль и разящую метафору. С мрачного времени капитанств[7] Бразилия существует на осадном положении. Мы феодалы, мы фашисты, мы мстители. Никакая иная историческая эпоха не была столь благоприятна для того, чтобы наконец и нам исполнить свою партию в хоре наций, поскольку мы живем в эпоху, когда хор этот поет нестройно. Бразилия, расположенная в Америке, на континенте, где зародились механические и коллективистские идеи литературного и художественного модерна, – страна благодатная и современная. Наша природа, как и наш флаг, являющий собою сочетание сизой Зелени и шафранного Золота, склонна к ослепительному буйству цвета. Справедливо будет, если и наше искусство возжелает того же.

Что до глоттики Жуана Мирамара, я – за исключением некоторых прискорбных чрезмерностей – признаю за ней право на существование, хоть сам не использую и не рекомендую другим. Таков будет бразильский язык XXI века? Именно этот довод приводил в ответ на мои критические замечания сам автор. Как бы то ни было, усилия по формированию модернистского языка, порожденного смешиванием португальского с заимствованиями из других языков, что иммигрировали к нам, и при этом парадоксальным образом стремящегося к по-латински простой структуре, не лишены оригинальности и интереса. У меня остается лишь одна справедливая претензия – к нарушению общепринятых правил пунктуации, каковое влечет за собой прискорбные недоразумения, хоть и, несомненно, заставляет ощутить «грандиозность фразы», как говорит Мирамар pro domo sua[8].

«Сентиментальные мемуары» – стоит ли отрицать? – есть живая картина нашего общественного механизма, который начинающий романист с отважной уверенностью специалиста, проникшего в тайны бессознательного людских сословий, стремится вскрыть своим скальпелем.

Помимо того, в этой новой книге содержится серьезная работа по «возвращению к материалу»[9] – весьма современная тенденция, которую можно наблюдать на парижском Осеннем салоне.

Жаль, что близоруким и провинциальным умам так тяжело расшифровывать стиль, которым написано столь злободневное и язвительное сатирическое эссе.

Машаду Пенумбра

1 Pensieroso[10]

Разочарованный сад[11].

Уроки и процессии с балдахинами.

И каноники

Там за окном

Бродячий цирк без чудес

Свист городовых переполненными ночами

Мама звала меня и вела к домашнему алтарю и велела склеить ладошки.

– Ангел Господень сказал Марии, что она будет мамой Бога

Пузатый фитиль колыхался в масле в стакане. Краснел забытый манекен.

– Господь с тобой, благословенна ты между женами, у женщин нет ног, они как мамин манекен до самого низу. Зачем им ноги, аминь.

2 Эдем

Город Сан-Паулу что в Южной Америке не был книгой с диковинными зверями и историческими тварями на обложке

А всего-то летними вечерами скрипели на скрипках сверчки под крики непобедимого Сан-Бенту[12] да разворачивали летное поле свирепые тараканы из столовой.

3 Станция бесконечность

Папа лежал больной и приезжала машина и человек и машина ждала в саду.

Меня отвели в старый дом где делали сладкое а потом мы перешли в заднюю комнату со смоковницей в окне.

Ужин рухнул когда мамин голос весь черный пришел за мной и позвал молиться Ангелусу который забрал моего отца.

4 Те кто ворует детей

Цирк горящий шар с музыкой и пирожными на входе.

Канатоходцы кони клоуны разматывали смеховые вывихи перед моим деревянным троном с людьми вокруг

Мне очень понравилась Страна Гойябады[13] и еще я завидовал тем у кого хватило наглости дать украсть себя цыганам.

5 Опасность оружия

Я пошел в школу совместного обучения доны Матилды.

Она дала мне книжку с сотней картинок чтобы я рассказал маме историю короля Карла Великого.

Роланд в битве проткнул неистовой палкой несчастную десну мальчика Манеку сына из лавки на углу и мама бросила мой Дюрандаль в печку.

6 Мария да Глория[14]

Негритянка совсем крохотная а весит как кандалы. Седина и зонтик.

Механизм ног под столетней юбкой раскручивался от медленного дома к школе белым утром и синим вечером.

А впереди шел размахивая портфелем мимо дверей фонарей маленький я.

7 Счастье

Великий воин Наполеон с которым Мария да Глория познакомилась в Пернамбуку сказал что самый счастливый день в его жизни это когда я принял первое причастие.

8 Во