Лысая - Маша Константиниди

было стыдно, я не хотела на себя смотреть, собрала волосы в высокий пучок и переоделась в пижаму. мама оперативно записала меня к парикмахеру на завтра, ради этого я даже прогуляла семинар по философии. я грустила, а еще к стыду за волосы добавился стыд за деньги: опять мама тратит на меня то, что не предполагалось тратить.

с деньгами история странная: кажется, мы были семьей с достатком выше среднего, но меня затапливал стыд каждый раз, когда я умудрялась потратить больше, чем мы с мамой планировали. меня никогда не ругали: максимум мама могла предложить внимательнее относиться к планированию бюджета и чуть дольше думать перед покупкой. тем не менее я мысленно считала деньги и время: мама и так уже прилично потратила на привоз краски из иркутска, а сколько еще денег нужно будет отдать в московском салоне за перекрашивание меня в приличный блонд?

вина поднималась вверх по животу, лицо краснело, от меня волнами исходил жар. я говорила себе, что могу не брать кофе раз в три дня в универской столовой или не пить пиво весь месяц, лишь бы как-то оправдать траты. мы не были воцерковленной семьей, в бога я не верила даже в детстве, поэтому договаривалась обычно с дедом морозом: давай я больше никогда-никогда в жизни не буду есть сладкое, а леша из нашего класса в меня влюбится, ну пожалуйста. я стала взрослее, обмены – серьезнее, потом умер дедушка, мой самый близкий и любимый взрослый, и я начала разговаривать в такие моменты с ним: я больше никогда не буду мастурбировать, только пусть меня не буллят в школе. теперь, когда магическое мышление отошло на второй план, договариваться было совсем не с кем, кроме совести.

ничего из этого я, конечно, не сказала маме – она лежала рядом, старалась сохранять спокойствие и не давать мне повода падать в тревогу еще сильнее. конечно, это не работало: ее эмоциональная отстраненность только уверяла меня в мысли, что я в чем-то виновата.

антропологически все общества делятся на культуры страха, вины и стыда. христианское, а значит, и российское общество невозможно без вины. вина обычно растет внутрь. недаром существует понятие греховного помысла (за который тоже нужно каяться) – да, люди вокруг не знают твои мысли, но ты и сам понимаешь, что грешен.

другие общества, обычно первобытные, построены на страхе – перед властью вождя, шамана, жреца. любого, кто наделен божественной или магической силой.

а вот японская культура основывается на стыде. это внешнее чувство, когда ты боишься подвергнуться осуждению и отвержению со стороны окружающих, если они узнают о твоем поступке. а если никто не видит, то, по сути, можно творить любую дичь – может, поэтому в японии так развит секс-рынок с плетками и тентаклями.

акунин, как хороший японист, про эту особенность знает и строит целую детективную линию в «левиафане» на этой разнице культур, а в заключении речи фандорина пишет: «уверяю вас: в качестве общественного цивилизатора стыд эффективнее, чем совесть». [1]

не знаю, что эффективнее, но тот факт, что стыд и вина – столпы личности любого человека с тревожным расстройством, неоспорим. почему так происходит? здесь и далее приведу цитаты и мысли из конспекта моей дорогой подруги алины даниловой (она пишет большую работу про романтическую любовь!) по книге луиса козолино «нейробиология привязанности»: «стыд физиологически представляет собой быстрый переход от позитивного аффективного состояния к негативному и от симпатического доминирования к парасимпатическому». то есть стыд случается с тобой быстрее, чем ты можешь что-то осознать и понять.

это происходит, когда, например, ребенок ждет от родителей одобрения – он размазал собачьи какашки по стене, и ему кажется, что это прикольно, весело, эксперимент. а мама смотрит на него с ужасом и начинает ругать. у ребенка в голове не складывается, что именно пошло не так, почему мама не радуется вместе с ним. в этот момент он теряет связь с родителем, ту самую эмоциональную настройку, и остается в этом одиночестве, в провале. стыд становится следом от этой утраченной связи – чем-то вроде фантомной боли по сонастроенности. и этот след со временем мешает регулировать эмоции, строить привязанности и нормально развиваться.

про вину козолино говорит, что это более поздняя, взрослая эмоция. вина живет в языке, в коммуникации. она появляется, когда ты уже можешь отличить свое поведение от самого себя. «если вина – это „я сделал что-то плохое“, то стыд – это „я плохой“». стыд – древний, доязыковой, почти инстинктивный.

и вот тут начинается путаница, потому что разные теории – психологическая и культурологическая – почти впрямую противоречат друг другу. и чем больше стараешься понять, тем труднее уловить – а что же на самом деле происходит с тобой.

что же я чувствую? неважно, какое у этого название, я думаю об этом постоянно – о том, что со мной что-то не так. что я неправильная, поломанная, испорченная, чужая. я буквально живу внутри стыда (или вины? а есть ли разница?). он как вода – теплая, липкая, всё время меня окутывает.

он дает возможность моей грязи вылезти наружу – посмотрите, какая я на самом деле дефектная и какие глупости я совершаю. стыд (или вина? а есть ли разница?) разрешает мне сделать «ха-ха, я же говорила, что я плохой человек» и ярко уйти в депрессивный эпизод.

в такие моменты я всегда упиваюсь своей отвратительностью: не моюсь, не крашусь, хожу в грязном, засираю дом и ем всякое дерьмо. я выпускаю черную жижу. впервые она появилась, когда мне было двенадцать. я сижу за своим детским письменным столом, за окном зимняя темнота, передо мной – учебник по математике и айпад с открытой перепиской во «вконтакте». я смотрю на свои бледные предплечья: я чешу кожу у сгиба локтя желтой линейкой с собачками до красноты, но этого мало, кожу хочется разорвать, вытащить из себя это – боль, страх, злость, одиночество, вытащить и сложить в дальний уголок комнаты, этого всего слишком много для моего подросткового тела. я моргаю. на секунду мне кажется, что кожа разрывается, трескается, черная, смолянистая, густая жидкость течет по рукам вниз, набухает каплями на пальцах и, слишком тяжелая, стекает медленной ниточкой на пол. черная жижа набухает, страшная, огромная, невыносимая, собирается в лужицу. я смотрю на нее и плачу от боли и жалости. я подтираю черную жижу носком как разлитый чай, собирая ее края и подталкивая ее под стол. я вижу ее впервые, я напугана. она шелестит на меня на парселтанге, говоря, что она никуда от меня не уйдет. на следующий день я рассказываю про черную жижу своей школьной подруге: мы обе напуганы, но еще мы обе – юные любительницы достоевского и слезливых фанфиков, а значит, искренне