Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

– И то правда. Что же делать, Катя? В милицию они уже донесли, сколько им понадобится времени сообразить, что в НКВД помогут лучше?

– Выходит, нет защиты?

Стенбок покачал головой:

– Рад был бы возразить, но увы… Слушайте, Катя, а давайте мы с вами съедемся?

Она оторопела:

– Как это?

– У вас комната, у меня комната, как начальник клиник, я имею право на дополнительную площадь. Вполне можем получить отдельную квартиру. А в порядке маленькой женской мести разрешаю вам позаботиться, чтобы в эту вашу комнату въехала семья алкоголиков с десятью детьми.

Катя сглотнула:

– То есть вы предлагаете нам жить вместе по-настоящему? Как муж и жена?

– Нет, Катя, что вы! Ни в коем случае! – Стенбок вскочил с кресла и зашагал по комнате. – Простите, простите, мне очень жаль, что вы поняли меня превратно! Я имел в виду, что мы могли бы прекрасно жить как добрые соседи. В быту я скромен, аккуратен и терпелив, да, собственно, не так часто бываю дома. Конечно, неизбежны будут всякие мелкие шероховатости и проблемы, но зато мы точно будем знать, что ни один из нас не донесет на другого, потому что ему захочется жить попросторнее.

Катя опустилась на диван. Неожиданное предложение Стенбока застало ее врасплох. Действительно, если Александр Николаевич обратится в жилкомиссию, то с зачетом их комнат точно получит отдельную квартиру. Может, даже такую, как вся Катина коммуналка, он ведь крупный начальник. И поселятся они там на просторе, никаких Галь и Лидий Ильиничн! В суп никто не плюнет, оскорбления вслед не полетят, белье останется сохнуть на веревке, и никакая таинственная сила не сбросит его на пол… В ванную ходи когда хочешь, на кухне хоть целый день сиди… Будет комната его, комната ее, и еще, может быть, одна или две, о назначении которых они со Стенбоком как-нибудь договорятся. Главное, она уедет от соседок и будет жить с человеком, которому доверяет.

Александр Николаевич стоял у окна. Катя подошла к нему, и они вместе стали смотреть, как играют во дворе припозднившиеся дети. Сквозь открытую форточку доносился скрип качелей. Катя уже хотела сказать, что это прекрасная идея и ей надо только получить согласие от Таточки, как вдруг плечи их случайно соприкоснулись, и Катя поняла, что жить им вместе никак нельзя. В этом было что-то настолько неправильное и противоестественное, что не стоило даже думать, почему именно нельзя. Даже опасно было это думать.

Она отступила.

– Ну что, Катя, – спросил он весело, – будете моей соседкой?

Она молча покачала головой.

– Нет?

– Нет, Александр Николаевич.

– Я, разумеется, не имею права спрашивать почему. И все же спрошу – почему?

Катя потупилась, не зная, как ответить.

Стенбок, нахмурившись, прошелся по комнате. Откашлялся:

– Катя, если вы боитесь, что я потребую от вас исполнения супружеского долга, то клянусь…

– Скорее боюсь, что не потребуете, – внезапно вырвалось у нее.

Стенбок встал как вкопанный. Повисла невыносимая пауза.

Катя зачем-то вернулась к спиртовке, от которой ее оторвало предложение Стенбока, и с превеликим тщанием начала варить желудевый кофе.

– Если жить, как вы предлагаете, то по-настоящему, – сказала она наконец, – иначе это будет не жизнь, а спектакль, какая-то ужасная иллюзия. А я не хочу иллюзий, хочу жить, а не делать вид.

Стенбок вдруг улыбнулся так, что Кате стало страшно. Будто он доверил ей что-то самое сокровенное, без чего нельзя жить, и такое хрупкое, что сломается от одного неосторожного движения. Наверное, никто из ныне живых людей не видел этой его улыбки.

– Катя, – сказал он ласково, – вы так молоды. Я скорее гожусь вам в отцы, чем в мужья.

Она стояла, карауля кофейную пенку так, будто от этой пенки зависела вся ее жизнь.

– Но вы мне все-таки не отец, – буркнула Катя, – а если я буду жить с вами как с отцом, когда по документам вы являетесь моим мужем, то, простите, Александр Николаевич, это будет как-то бррр…

Стенбок снова уставился в окно. Кофе наконец вскипел, в стремительно снятой с огонька спиртовки турке оседала пена, а скрипа качелей больше не было слышно. Дети ушли.

– Согласен, и правда бррр, – сказал он наконец, – простите, что сам не сообразил, но все же это привилегия женского ума – сразу улавливать подобные нюансы. Что ж, придется действовать как-то иначе. Засим позвольте откланяться.

– Выпейте прежде кофе, – сказала Катя.

Стенбок снова сел в кресло и принял чашку из ее рук.

– Так хорошо у вас, – заметил он просто, – и кофе очень вкусный. Это был странный вечер, Катя, но лучший за многие годы.

Она только набрала воздуху в грудь, чтобы сказать… Сама еще не зная, что сказать, как в дверь вдруг громко застучали.

– Катя, пусть твой мужик надевает штаны и убирается по месту своей прописки, а то я милицию вызову! Будете отвечать за нарушение паспортного режима! – раздался Галин голос.

Стенбок аккуратно поставил чашку на стол, поправил воротничок кителя так, чтобы лучше видны были ромбы и прочие регалии, и открыл дверь.

– Во-первых, я в штанах, мадам. Во-вторых, ухожу, так что не трудитесь звать милицию. А в-третьих, если я сюда пропишусь и стану вашим соседом, боюсь, вам это не понравится. Еще вопросы?

Как ни искушена была Галя в кухонных баталиях, ледяной тон Стенбока оказал на нее травмирующее воздействие. Она бежала с поля битвы.

Стенбок попрощался и ушел.

* * *

Элеонора очень тяжело переживала смерть Кострова. Он не был ей другом, не получилось и задушевной близости с его женой, товарищем Катериной. Слишком они были разные люди и слишком заняты своими делами, но все же это был тот род отношений, когда вы можете годами не общаться, лишь изредка перекидываясь поздравительными открытками, но если встречаетесь, то так, будто расстались только вчера и точно знаете, что если с одним случится беда, то другой придет на помощь.

«Беда случилась, а мы не пришли», – с этой мучительной мыслью Элеонора перечитывала письмо жены Кострова, надеясь найти там хоть намек, куда она отправилась, чтобы списаться с нею и выслать денег. Правда, наступают такие времена, что, возможно, лучшая помощь, которую ты можешь оказать человеку, – это ничего о нем не знать.

Так странно было думать, что Костров убит. Полагалось говорить «уничтожен враг», но он был именно убит, бессудно и беспощадно. Старый большевик, сделавший революцию своими руками, погиб от собственного детища. Наверное, Элеоноре полагалось бы злорадствовать вместе с другим отсталым элементом, что красные псы начали пожирать друг друга, но она не могла забыть, как