За стеклом. Окно в Париж 1968 - Робер Мерль

при наклейке обоев, только материалы были тяжелые, вредные, да еще приходилось торопиться, расстилая бумагу, чтобы гудрон не остыл и не утратил вязкости. Хреновая работка, вкалываешь, не разгибая спины, спешишь, стоишь в гудроне, вдыхаешь гудрон.

Откуда-то донесся протяжный свисток, и трое рабочих выпрямились. Давид увидел их лица. Это были североафриканцы. Ясное дело. Самая тяжелая работа и самые низкие заработки. Подпролетариат, здоровый резерв рабочих рук для французского патроната. Они покорны, сбивают цену на труд, их эксплуатируют вдвойне. И попробуй только, дружочек, вступить в профсоюз, я тебя мигом выдворю из Франции, подыхай с голоду на родине.

Рабочие медленно стянули рукавицы. Двое из них так и не разогнулись до конца, оба были низкорослые, неопределенного возраста, узловатые и чахлые, как деревца, выросшие на тощей почве; взгляд у них был грустный, усталый, обращенный в себя. В их манере держаться было что-то жалкое – узкие, сутулые плечи сведены вперед, точно опыт научил их вдыхать как можно меньше воздуха, который принадлежит не им.

Чуть в сторонке, устремив глаза на корпус В и разглядывая, точно рыб в аквариуме (ни один звук до него не долетал), студентов, выходивших из семинарских аудиторий после двенадцатичасового звонка, девушек, которые болтали и смеялись, стоял третий рабочий, крепкий, прямой, как стрела, тоже худой, но исполненный грации молодого зверя, с черными вьющимися волосами на шее, элегантный, несмотря на грязную и рваную спецовку. Он улыбался в пустоту, приоткрыв белые зубы, острые, как у кошки, машинально помахивая зажатыми в левой руке рукавицами со следами гудрона, и в то же время, поворачивая голову на гибкой мускулистой шее, поглядывал по сторонам, изучая четыре этажа корпуса В своими живыми, блестящими и веселыми глазами.

Заметив прильнувшее к окну второго этажа лицо Давида, он улыбнулся еще шире и помахал рукой. Давид тоже помахал правой рукой, открыл окно и высунулся. Они были примерно на одном уровне, но их разделяла полоса свежего гудрона шириной в несколько метров.

– Как тебя зовут? – сказал Давид и тотчас подумал: «Вот дерьмо, веду себя как достойный представитель патроната, по какому праву я спрашиваю его имя?»

Араб, улыбаясь, вопросительно ткнул себе в грудь рукой, в которой держал рукавицы. Давид утвердительно кивнул.

– Абделазиз.

– Абделазиз, – повторил Давид.

Он был в восторге. Абделазиз звучало как имя из арабских сказок.

– Меня зовут Давид, – сказал он немного погодя.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать один.

– А мне двадцать, – сказал Абделазиз.

– Ты здесь живешь?

– В бидонвиле на улице Гаренн.

И он опять рассмеялся без видимой причины. Давид смотрел на него в полном изумлении. Абделазиз жил в бидонвиле, занимался этой гнусной работой, но казался веселым, полным сил.

– Ты здоров?

– Конечно, – сказал Абделазиз, подняв брови. – Почему мне не быть здоровым? – И он добавил, смеясь: – Я молодой.

– А твои товарищи тоже здоровы?

Абделазиз покачал головой.

– О нет. Далеко не все. Туберкулез, язва желудка. – Он добавил: – Они плохо питаются.

– Почему?

– Отсылают много денег домой.

– А ты не посылаешь?

– Посылаю немного. Отцу, время от времени. То 10000, то 20000. Но у меня еще остается.

Он опять засмеялся.

– Я хорошо зарабатываю. Я богатый. Когда я приехал во Францию, только и делал, что покупал себе всякую всячину.

– Богатый? – сказал Давид, сбитый с толку.

– Богатый не как француз, – сказал Абделазиз, глядя на него лукавыми глазами. – Богатый как алжирец.

Он добавил:

– В моей деревне – нищета, ты даже не имеешь представления.

Давид опустил голову, смущенный, почти виноватый. В самую точку. Лучше не скажешь: он даже не имел представления.

– Ты отлично знаешь французский, – снова заговорил он минуту спустя. – Ты ходил в школу?

– Во французскую очень мало, но в мусульманскую долго.

Абделазиз отвернулся, охваченный внезапными воспоминаниями. Поджав под себя ноги, безостановочно раскачиваясь взад и вперед, он повторял вместе со всеми суры. Ошибешься – бац, удар палочкой по бритой голове. И так часами. Сердце у него сжалось, рот свело горечью, его пронзила острая обида. Учиться. Учиться по-настоящему. Как этот молодой руми.

Давид показал пальцем на гудрон.

– Трудно?

– Не очень. Главное, грязно.

– А зачем рукавицы?

– Рак.

Абделазиз улыбнулся.

– Я не всегда настилаю гудрон. Я опалубщик.

– Опалубщик?

– Я налаживаю опалубку для бетона.

– Ты плотник?

– Она не из дерева, из металла.

– Опалубка из металла?

– Не всегда. Для шершавых частей – из дерева, для гладких – из металла.

Абделазиз опять весело засмеялся:

– Да ты ничего не знаешь!

Давид покачал головой. Это правда, он ничего не знал. Идеи. Идеи, воспринятые из книг. Но о вещах – ничего.

– Ты что изучать? – сказал Абделазиз.

– Социологию.

– Социологию? – с трудом повторил Абделазиз.

– Науку об обществе.

Живые глаза Абделазиза весело сверкнули.

– А потом? – спросил он добродушно. – Ты изучаешь общество, а изучив, переделаешь его?

– Надеюсь.

Абделазиз засмеялся. Давид жадно глядел на него, пораженный этой жизнерадостностью и энергией. Обычно глаза у алжирцев были грустные.

– А ты борешься? – спросил Давид. И поскольку Абделазиз непонимающе поднял брови, повторил: – Политическую борьбу ты ведешь?

– О, знаешь, – сказал Абделазиз, пожав плечами, – политическая борьба? В стране, которая тебе не родина? – И он продолжал: – И вообще для меня не это сейчас главное.

– А что же главное? – спросил Давид.

Он был так возмущен, что у него даже упал голос. Смуглое лицо Абделазиза затопил матовый темный румянец, и он убежденно сказал:

– Учиться и сдать экзамены. – И он добавил с внезапным жаром: – Я отдал бы десять лет жизни, чтобы сдать экзамены.

Наступило молчание, и Давид сказал все тем же упавшим голосом:

– Какие экзамены?

– На аттестат об окончании начальной школы, а потом на диплом о профессиональной подготовке, может, на токаря. – И поскольку Давид молчал, он добавил: – Получив разряд, я стал бы квалифицированным рабочим.

– А на черта? – спросил Давид.

Абделазиз улыбнулся его наивности.

– Ну как же, у квалифицированного рабочего выше заработок, его уважают, и работа интереснее.

Давид опустил глаза. Прошла секунда. Абделазиз нравился Давиду, но стремления у него были мелкобуржуазные. И, однако, разве его стремления не вытекали в значительной степени из его положения? Можно ли ставить ему в упрек, что он хочет выбраться из дерьма? И даже то, что он считает это «главным»? Давид поднял глаза, поглядел на Абделазиза, не зная, что еще сказать ему. Молчание затягивалось

– Куришь? – спросил он.

– Да.

– Погоди, – сказал Давид торопливо. – У меня есть курево.

– Да не стоит, – сказал Абделазиз вежливо.

Давид вытянул из пачки последнюю сигарету и просунул руку через окно.

– Мне не подойти, – сказал Абделазиз, – завязну. Бросай!

Давид отвел руку назад и бросил сигарету. В ту же секунду Абделазиз