Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

Девушка повернула свою ладонь и ответила мне согласным и сильным пожатием.

— И не надо тревожиться... Всё хорошо, ладно?

— Я... мне показалось... и я испугалась... мне так хорошо здесь, после...

— После чего?

— О, как-нибудь потом. Хорошо?

— Конечно! — пожал я плечами, — хотя не скрою, что моя таинственная принцесса сильно интригует меня. Я ведь зверски любопытен!

— Когда узнаете, увидите, что ничего действительно интересного здесь нет. Только разве гадостное. Право, так!

— Непохоже на вас! — возразил я.

— О, что вы знаете! — страстно воскликнула Люда.

Я замолчал и не возвращался более к этому предмету.

Прошло ещё два дня. Люда обратила внимание на мои усердные занятия гимнастикой. Я увлекался системой Мюллера[44] и утром и вечером выполнял весь свод упражнений, обливаясь холодной водой в любое время года и всегда чувствовал себя превосходно. Люда отнеслась к этому занятию скептически. Тогда я взял её за локти и поднял над головой на вытянутых руках. Девушка вскрикнула от неожиданности — движение было молниеносным, но секунду спустя весело рассмеялась. Я подбросил её к потолку, поймал и осторожно поставил на пол. Люда притихла и, помолчав, сказала:

— Знаете, это совсем как в далёком детстве — когда отец подбрасывал меня, а я замирала от страха и восторга... Только не надо так больше делать, хорошо? Я не обожаю конскую силу в мужчинах... предпочитаю красоту...

Я никогда не считал себя красивым, и замечание девушки больно укололо меня. Поддаваясь мальчишескому гонору, я поманил её в кабинет, достал один из альбомов со снимками прежних лет и извлёк оттуда диплом конкурса красоты (и такое устраивалось в прежнем Ленинграде!).

— Это что? — недоумённо спросила девушка и, когда я пояснил, принялась безудержно хохотать.

Обиженный до крайности, я взял «диплом» и принялся прятать его, покраснев от досады, но Люда отняла картонку снова.

— Какой вы ещё мальчик! Когда-нибудь вы перестанете понимать каждое замечание буквально и обязательно принимать всё на свой счёт. Но как же это было?

Я рассказал про конкурс, происходивший в помещении бывшей думы, как приятели, студенты с антропологического отделения, уговорили меня пойти туда.

Как трудно было преодолеть мальчишескую застенчивость, и я оказался там только под конвоем приятелей-антропологов, которые уже раньше обмеряли меня на практике в числе других добровольцев-студентов. Как предстал я совершенно нагой перед громадной комиссией конкурса.

— И что же? — нетерпеливо спросила Люда.

— Вот это, — я показал на диплом, — третий приз!

— А кто был первый?

— Первого никому не присудили — не нашлось среди участников красивого и телом, и лицом. На втором долго спорили, что главное — красота лица или тела, и присудили одному студенту-электротехнику. А мне — за телосложение.

— А почему не второй?

— Физиономией не совсем вышел, хотя и нашли какие-то античные пропорции. Потом, некрасивы руки — видите, широкие ладони и пальцы от тяжёлого труда с детства, да ещё пальцы искривлены от ранения в восемнадцатом году... потом шея развита слабее, чем плечи и особенно брюшной пресс. Я думаю, что взял, главным образом, брюшным прессом — по античному канону, спасибо Мюллеру! Это ведь редко у кого в наше время... ну, да вам что здесь интересного...

— Как раз наоборот! Я ведь неудавшийся скульптор, керамик, училась в Академии художеств и кое-что понимаю. Интересно, у вас есть ваши фото — так...

— Немного есть, — подал я девушке альбом конкурса и некоторые антропологические снимки. Люда долго смотрела его, потом вернула, не сказав ни слова.

Она рано ушла к себе. В этот вечер мы не сидели за разговорами, как обычно, допоздна, а потом ещё шли бродить на Неву в светлой мгле летних ночей.

Но на следующий день мы поехали на «Харлее» в Павловск — любимое моё место, где уцелела одна из романтических попыток наших предков возродить умершую славу эллинизма. Заросшие пруды, красивые сочетания разных деревьев на круглых полянах, украшенных статуями богов и богинь, муз и граций, и почти полное безлюдье в то время, когда и людей-то в Ленинграде было немного, и жили они после голодных лет и войны суетно, шумно, с большой едой, выпивкой, танцами, — в общем, далеко от умирающей античной прелести уцелевших остатков ампира петровско-екатерининско-елизаветинских времён.

Уже поздним вечером, набродившись досыта, наглядевшись в щёлки заколоченных павильонов и погадав на статуях Аполлонова круга[45], мы сидели с Людой на берегу пруда у каменного замшелого мостика. И внезапно девушка запела. Это было впервые, что Люда пела, и я поразился её чистому и сильному голосу. А песня — бог мой, это была любимая «Липа вековая»[46], связанная с памятью умершей Люды. Теперь вторая Люда, не моя, чужая, но уже чем-то близкая, повторяла мне её трижды, пока не спросила, в чём дело.

Я рассказал ей очень короткую, грустную повесть под шелест древних ив, клонившихся над мостиком в лучах долгой и неяркой летней зари севера. Люда так же внезапно, как запела, разразилась слезами. Утешая, я притянул девушку к себе, и она покорно положила мне голову на сгиб руки, глядя вверх, на меня, совсем потемневшими глазами. Я откинул с её щеки пряди спутанных ветром волос и тихо гладил по щеке.

Порывисто изогнувшись, Люда приподнялась и, обхватив меня руками за шею, крепко стиснула, изо всех сил прижавшись ко мне всем телом, а губами — к моим губам. Такой горячей страстью пахнуло на меня от порыва девушки, что на миг я оцепенел от волнения. А Люда уже высвободилась и, отодвинувшись, стала угрюмой, совершенно другой.

Мой едва вспыхнувший порыв тоже угас, я меланхолически набил трубку, не глядя на Люду, а та принялась петь одну за другой без перерыва все модные песенки того времени на мотивы танго и фокстротов: и «Шёлковый шнурок», и «Пети-Бер», и «Арлекин», и Вертинский. Девушка пела и пела, пока мы не дошли до мотоцикла уже в полумраке аллеи вековых тёмных елей. Я отстегнул фартук коляски, помог забраться в неё и так же молча уселся, положив ногу на педаль стартёра. Люда нагнулась вперёд и сжала горячей ладонью мою, лежавшую на рукоятке руля.

— Может быть, мне надо... уйти?

— Нет, не надо. Я уже привязался к вам, и