Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

в мои годы, и не стал бы мужчиной в полном смысле этого слова к 21-му году жизни. А раз так, то я не смог бы принять и понять все великолепное богатство Люды. Мало — принять и понять, надо было ещё — соответствовать, чтобы праздновать вместе сверкающий эллинский праздник тела.

И вдруг появилась короткая, но обжигающая мысль — как редко могли быть подобные совпадения, и если так, то как труден путь Люды по жизни. Её надо было особо охранять, как отмеченную особым даром богов, даром, которым могут воспользоваться лишь подготовленные к этому люди. А иначе — продажа по дешёвке в каком-нибудь вертепе прошлого века, пытки и костёр для ведьмы — в средние века Да, Люда опоздала родиться — ей надо было явиться на свет до христианства. Мне, мужчине, ещё не беда — если странствовать от возлюбленной к возлюбленной, восполняя качество количеством и собирая венок оттенков... Но если то же самое попробует делать Люда? Да, я, кажется, понимаю. что она имела в виду, когда говорила о заклеймённости. Каждый мужчина, кому она оказалась не по силам, а потому и не осталась верной, постарается заклеймить её, назвать её блядью!

Я был, должно быть, в состоянии, близком к экстазу, потому что мысль работала с необыкновенной быстротой и чёткостью. Я снова пережил врезавшийся мне в память эпизод из экспедиции этого года.

Я побывал на Севере, где открыл неслыханные ранее местонахождения древнейших земноводных[50], хотя вся поездка заняла полтора месяца. Академия Наук ассигновала мне щедрую сумму в двести рублей.

Дольше всего я пробыл в большой деревне Вахнево, недалеко от Великого Устюга, — кондовой, хозяйственной северной деревне, с большими высокими избами, с могутными мужиками и всем укладом жизни, не изменившимся со времён Ивана Грозного. Я взял нескольких рабочих, и мы заложили раскопку на высоком берегу реки Шарженги, У мельницы, поодаль от деревни.

Однажды мимо нас по тропке быстро прошла красивая молодая баба, резко выделявшаяся чернотой своих волос среди белобрысого населения Вахнева. Один из моих рабочих, кудрявый молодой парень, засвистел, и меня поразило испуганное и ненавидящее выражение, с каким женщина оглянулась на нас и заспешила дальше, семеня маленькими босыми ногами по неровно убитой тропинке.

— Ишь ты, как порскнула, — раскатился смехом парень, — а то что-то на тебя поглядывала, — кивнул он в мою сторону.

— Ну и что? — удивился я.

— Вот ещё, это ведь Катька-солдатка, поблядок. Вот дед Александер тебе расскажет, как он её отделал!

Дед, высокий и сильный красавец-старик с белоснежной бородой и кудрями как у сказочного богатыря, не заставил себя просить. И так все дни наших раскопок он забавлял нас побасёнками и разными смешными историями. Он рассказал, что Катька — она промышляет «этим самым», и ею охотно пользуются, потому как огонь-баба, и я, старик, и то, мол, распалился да согрешил с ней пару раз, — «знаешь, как поддаёт, самый квелый и то заершится!» «Попробуй, пойди вечерком, не нахвалишься, так угодит передком».

И далее дед рассказал дикую историю, за которую я возненавидел этого внешне красивого старика. Они сговорились с каким-то Егором как следует подпоить солдатку каким-то особо забористым пойлом. Ну, и напоили почти что до бесчувствия.

И старик, подмигивая, захихикал, а парни заржали в буквальном смысле этого слова.

— Ну и что? — нетерпеливо спросил я, желая кончить скорее рассказ, так как я терпеть не могу так называемые мужские разговоры о бабах (хотя и женские тоже, кажется, не лучше!).

— Ну, она, Катька-то, всякое сопротивление потеряла, а от охоты не отошла. Мы с Егором стащили с неё сарафан, рубашку задрали на голову, стала она голая, точно ведьма. Ну и катали её попеременке, а она знай поддаёт, да только ох да ах! Устали, да, и она вроде уснула, что ли, даже рубашку не оправила. Я присел к столу, выпил ещё, поглядел на неё — лежит как есть нагая, ладная сама, тело плотное, чистое.

Титьки сколько ни мяли ей, а всё точно у девки стоят. И тут я смекнул, дай, думаю, проучу тебя. Егору мигнул, сам на соседний двор, с телеги снял ведёрко с дёгтем и с мазницей и назад. Подошёл к Катьке, вижу, что ещё от хмеля в себя не пришла, взял её за титьки. Она закинулась во хмелю, а я тогда за самое место рукой стал тискать, она ноги-то и развела. Я окунул мазницу в ведёрко да её по голым ляшкам, а потом по животу, да шире ей ноги раскрыл и воткнул ей с дёгтем, как есть. Она состонала, вроде мужика принимает... Ну, я говорю Егору, дело сделано, пошли скорее! Так ведь почитай два месяца потом её не было видно — куда-то к сродникам уехала.

— А потом?

— Сюда завернулась, дом, земля, куда же денешься.

— Ты понимаешь, дед, что сделал мерзость? Это же только самый паршивый человек так может поступить! Что она вам сделала?

— Молод ещё ругаться на старика, хоть и инженер, а мало понимаешь! Знал бы — не рассказывал.

— Да уж я знал бы — не слушал, — сказал я, с отвращением глядя на старика, и разразился, казалось мне, красноречивой филиппикой в защиту солдатки и женщины вообще, но скоро убедился, что они ничего не понимают, что красота для них ничего не значит — они её просто не видят (хотя и ценят каким-то смутным инстинктом), а в отношении к женщине они просто животные.

Я не знаю, как там они в духовной любви, но страсти я у них не увидел — это была обыкновенная похоть самцов, удовлетворив которую, они презирали тех, кто дал им это удовлетворение. И женщины тоже считали это в порядке вещей и тоже зверились на несчастную солдатку, наделённую даром страсти.

Не знаю почему, а эта история глубоко запала мне в память, вероятно, от силы возмущения — так грубо и гнусно эта история противоречила тому, что я сам думал о половой любви.

...Светало, а мы всё ещё не могли кончить объятия. Язык слишком беден, чтобы описать, как это было у нас с Людой, — наша речь не приспособлена для того, чтобы говорить об особенностях и красотах половой любви. От повторения одинаковых слов утратилась бы вся богатейшая гамма чувств и ощущений, каждый раз новых, неповторимых и усиливающихся. Скажу лишь, что Люда, с распухшими губами и распухшей и ставшей ещё