Трещина - Олег Ивик

раньше, хотя казалось, что прекраснее уже некуда… Не могу сказать, что мы наелись, но нам было хорошо. А половина черники даже осталась на завтрак, хотя утром ее можно было еще набрать. Мы на чернику уже просто смотреть не могли.

Я сказал Ирине, что она молодец. Мы с ней только два дня были знакомы, а уже было понятно, что на нее можно положиться. Ну типа «пусть он в связке с тобой одной – там поймешь, кто такой». Потому что горы действительно проверяют людей не только на прочность, но и на вшивость. А она стала со мной спорить. Она считала, что в горах человека нельзя проверить, потому что в экстремальной ситуации он и ведет себя особенно. Он наслушался Высоцкого и Визбора, и ему хочется соответствовать высоким стандартам. В горах каждый строит из себя героя. А по-настоящему человек проверяется в быту, на коммунальной кухне, или когда сторублевки до зарплаты не хватает… На этот счет ни Высоцкий, ни Визбор ничего не писали, и человек ведет себя без подсказок, становясь таким, какой он есть… Я вспомнил, что у Высоцкого есть песня про коммунальную квартиру, где «на двадцать восемь комнаток всего одна уборная», но Ирина возразила, что эта песня совсем о другом… Она сказала, что когда-то даже написала эссе на эту тему для какого-то литературного конкурса. И что она мне его пришлет на мейл, когда мы вернемся в цивилизацию… Она по образованию была журналистка или что-то вроде этого, хотя и занималась не пойми чем… Потом она мне, кстати, ничего не прислала – но ей не до того уже было, и я не в обиде…

А сейчас мы еще поспорили немного о бардах, раз уж о них зашла речь. Ирина вообще бардов не любила. Она считала, что они перенесли все лучшее, что есть в человеке, в какой-то особый мир покорителей гор и морей. Друг – это тот, про которого известно, что «когда ты упал со скал, он стонал, но держал». А в обычной жизни ему себя проявить невозможно: недаром, если сомневаешься в нем, то «парня в горы тяни, рискни». Или вот взять отношение к женщине. Окуджава поет: «Не бродяги, не пропойцы, за столом семи морей, вы пропойте, вы пропойте славу женщине моей!» А если не «за столом семи морей»? А если в убогой квартире с потрескавшимся потолком и кухонным чадом? Барды приучили людей, что дружба, верность, любовь существуют в специальном мире, в который нормальный человек попадает только в отпуске, если вообще попадает… Может, она и права. Но я все равно люблю и Высоцкого, и Визбора, и Окуджаву. Хотя я-то в основном живу в том мире, который они описывают, поэтому для меня здесь никакого противоречия нет…

Ирина

Я действительно забыла прислать ему это эссе. Ну что ж, вставляю его здесь. Женька был немного буддистом и верил в переселение душ, хотя и не слишком твердо. Скорее, он его допускал. Но если душа и правда возрождается в новом теле, может быть, тот, кем стал Женька Арбалет, однажды прочтет эту книгу, и значит, я выполнила свое обещание.

О тех, кто держит веревку

У меня были друзья. Знаете, из тех, что выросли на Высоцком, Окуджаве и Визборе, из тех, что ездят на фестивали самодеятельной песни и ходят в горы… Из тех, что живут по завету «Если друг оказался вдруг…» и главным достоинством человека считают способность стонать, но держать веревку.

Когда они испытывают потребность в дружбе (а эта потребность у людей такого рода развита весьма сильно), они едут в горы и там исправно стонут и держат купленную в дорогом магазине туристического оборудования веревку – держат все две недели своего честно заработанного и хорошо оплаченного трудового отпуска. А потом они эту веревку куда-то девают – до следующего лета – и возвращаются домой, в свою дорогую, столь же честно заработанную квартиру, где на элегантной стене висят гитара и фотографии Эльбруса. Иногда они снимают гитару со стены и поют песни о настоящей дружбе и о тех, кто остался в горах (может быть, на конце той самой веревки, которую теперь некому держать?).

Меня они тоже звали в горы – наверное, там наша дружба должна была окончательно укрепиться, – а я не поехала и разочаровала своих друзей. Они решили, что я не готова держать веревку, и, вернувшись с гор, не стали мне больше звонить (и не позвонили по сей день). Впрочем, тогда мне было не до звонков. Стоял знаменитый кризис 2008 года, я потеряла работу и проводила дни, пытаясь найти хоть какие-нибудь средства к существованию. Безработные журналисты, перебивающиеся рекламными слоганами и переводами с английского, на фиг никому не нужны в кризис. А все заманчивые должности ночных сиделок и укладчиц булочек оказались давно заняты.

Знаете, бывает такое ощущение – конца. Наверное, оно знакомо и тем, кому случалось висеть на веревке над пропастью. Но у них, по крайней мере, была иллюзия, что их еще какое-то время будут держать, – тем и хороши горы. А в городе нет ни пропастей, ни веревок, а есть мерзкий дождик за окном и пустой холодильник. И работы нет. И жрать нечего. И в носу хлюпает (нет, не от слез, а просто от вялого насморка). И переспать не с кем. И котел отопления сломался. И Интернет отключили за неуплату вместе с мобильником… Может, городской телефон тоже отключили? Ты снимаешь трубку и слышишь гудки. Впрочем, какая разница – за последнюю неделю тебе никто вообще не звонил. Оно и понятно – веселья от тебя сейчас мало, на фиг бы кто стал звонить… Захочешь – можешь и сама позвонить кому-нибудь. Только кому?

И ты сидишь за столом, и тупо смотришь на последние двадцать рублей, и думаешь, что купить – хлеба или сигарет? Или ничего не покупать, а просто взять лезвие и… Глупая мысль, и ты этого, конечно, не сделаешь… А как было бы просто… И ни дождика, ни сломанного котла…

Ты сидишь, и смотришь на эти двадцать рублей, и думаешь – что же все-таки купить? И стоит ли эта пачка сигарет того, чтобы идти три квартала под дождем, если потом негде даже отогреться…

И в это время в дверь стучат. Ты открываешь, а там стоят люди, которых ты никогда не считала особо близкими друзьями. Чего им надо? И они заходят и, смущаясь, суют тебе сверток с картофельной запеканкой. Они боятся обидеть тебя и лепечут, что ты такую не сумеешь испечь и поэтому они решили тебя угостить… А еще у них с собой пачка чая, хорошего чая, – совершенно случайно…

Запеканки совсем немного – ее пекли на небольшой круглой сковородке, а потом резали на дольки. По долькам понятно, какого размера была сковородка. Ты знаешь, что у этих людей тоже нет работы, зато есть дети, и что запеканку эту делили на всех, и значит, никто не встал из-за стола сытым. И поэтому ты берешь ее без малейших колебаний и говоришь: «Ребята, поставьте чайник, а я пока сбегаю за сигаретами».

Ты выходишь из дома под вялый дождик. В сущности, на улице не так уж и холодно. Котел можно попробовать починить самостоятельно. А жить без Интернета и мобильника даже спокойнее. Вообще, все нормально… В городе всегда все нормально, что здесь может случиться? То ли дело в горах, на ледяных заснеженных вершинах, где гудят ветра, грохочут лавины и настоящие люди со стоном держат страховку, спасая от смерти своих друзей, висящих над пропастью.

Женька Арбалет

Я проснулся на рассвете. Ирина лежала, обняв меня за плечи и уткнувшись носом мне в плечо. Она слегка посапывала во сне, рыжие кудри торчали из-под вязаной шапочки. Она казалась маленькой и трогательно слабой. Но я помнил ее лицо, когда она проходила Жёлоб, и я помнил, как она кромсала ножом карниз, лежа на нем без страховки, и как она шла в мокрых кроссовках по леднику и прыгала через трещины… Слабой она не была, но мне почему-то