Трещина - Олег Ивик

показывалась над поверхностью – часто метрах в десяти, а то и двадцати от меня. Он резко выдувал воду из трубки и, распластавшись на воде, приходил в себя, а я подплывала и забирала у него очередную добычу – пять-шесть рапанов. Случалось, что он вытаскивал их до десятка, засовывая в плавки все то, что не умещалось в руках. Я складывала ракушки в нейлоновую сумку и вела счет. Когда сумка наполнялась до половины, держать ее в руках становилось неловко, и я ложилась на спину, а сумку ставила на живот. Забив ее доверху, я отправлялась на берег, везя на себе около пятнадцати килограммов добычи. В воде она ничего не весила – надо только было плыть, согнувшись в пояснице, чтобы сумка находилась под водой… Пока я разгружалась, пересчитывала рапаны и возвращалась в море, Андрей отдыхал. Мне отдыхать не приходилось, но я и не нуждалась в отдыхе. Я воспринимала эту работу как спорт, и легкая усталость радовала тело. Насколько это было интереснее, чем валяться на пляже или бесцельно плавать вдоль берега…

Набрав к полудню тысячу ракушек, мы отвозили тачку к своей покупательнице и получали пятьдесят рублей. Моя зарплата корреспондента провинциальной газеты составляла сто рублей в месяц. Ни до, ни после я никогда не зарабатывала так много. Но дело было не только в деньгах. Море стало для нас домом, другом, кормильцем. Мы были с ним на «ты». Мы любили его, и оно отвечало нам взаимностью. Иногда оно дразнило нас, устраивало небольшие летние шторма, и мы, к ужасу отдыхающих, купались в двухметровых волнах. Зайти в воду всегда легко – гораздо труднее выйти. Страшно из глубины пересекать полосу прибоя, когда одно неверное движение, один недоплытый или переплытый в сторону берега метр могут стоить тебе жизни. Волна швырнет тебя о камни, размозжит голову, потащит бесчувственное тело обратно в море… Мы знали, что это может случиться с кем угодно, но только не с нами. Море было нашим другом, и мы не боялись его. Оно предлагало нам поиграть, и мы принимали его вызов; оно вспенивало адреналин в нашей крови, но ни разу не обидело нас по-настоящему, а несколько синяков и разбитые локти и колени не в счет… Потом, пока вода очищалась после шторма, море давало нам пару дней отдыха. Мы уходили на целый день в горы, в Мамедово ущелье, купались в ледяной воде реки Куапсе, собирали ежевику, валялись на солнечных полянах, одурманенные запахом хвои. Или сидели на открытой веранде какого-нибудь ресторана, пили хорошее вино и слушали, как отдыхающие проклинают непогоду и жалуются на волны… Что они понимали в непогоде и в волнах… Что они знали о море… Они проводили свои дни на переполненном пляже, на лежаках, грязных от чужого пота. Их дряблые тела обгорали на солнце, и они прятали их под зонтики. Их пивные животы мешали им прыгать в пену прибоя. Их вялые легкие не позволяли им нырять… Иногда их мужчины просили наловить им крабов. Они небрежно подзывали нас, а потом величественно расплачивались. Они презирали наш труд, а я искренне презирала мужчин, которые платят мне – женщине – за то, что я умею нырять и плавать лучше их. Они приезжали сюда раз в год, чтобы спускать заработанные унылым трудом деньги. Они считали, что получают здесь удовольствие… Что они знали об удовольствиях! Что они знали о том, какой это может быть кайф – работать…

Мы думали, что станем миллионерами – по крайней мере, по советским меркам. Тот факт, что мы истребляем рапан, нас не смущал – эти хищные моллюски были занесены в Черное море только в двадцатом веке на днищах судов, идущих с Дальнего Востока. За несколько десятилетий они успели изрядно навредить местной фауне, и, уничтожая их, мы служили Черному морю… Мы выловили их тысяч двадцать, когда наша оптовая бабка сообщила, что обеспечена товаром на много лет вперед. Мы нашли другую бабку, но и она сдалась дней через десять. Мы пошли по рукам. В конце концов нам пришлось ездить к очередной покупательнице на автобусе в какое-то богом забытое селение. Водители ругали нас и нашу тачку, вонючая вода капала и растекалась по автобусу, пассажиры требовали высадить нас. Мы стоически терпели ругань и платили водителям двойную цену. Но и эта, дальняя, бабка отказалась от нас на седьмой тысяче ракушек. Мы переполнили лазаревский рынок рапан и спровоцировали «кризис перепроизводства» – тогда это был модный термин, который совковые журналисты и агитаторы употребляли, говоря о странах капитализма. Наш личный капитализм в отдельно взятой Лазаревской накрылся. Мы переехали в Адлер, но там рапаны в должном количестве не водились. Впрочем, скорее всего, водились, но мы еще не знали, где их искать. А попытка заранее найти оптового покупателя привела к тому, что двое местных парней вычислили нас и предложили убраться из города. Что мы и сделали, потому что знали по опыту – никогда не надо плыть против течения. Море дало нам то, что хотело дать, – свою дружбу и целое лето счастья. Кроме того, у меня уже появилось подозрение, что наши игры в километре от берега принесли мне еще одну нежданную радость. Что ж, детям не впервой было появляться из морской пены – примером тому Афродита, родившаяся из пены, смешанной с семенем Урана. Я хотела назвать дочку Мариной, что значит «морская», но родился сын.

Кстати, домой мы вернулись почти без денег – мы так и не поняли, куда они делись. Мы зарабатывали их играючи и тратили не считая. Думаю, это лучшее, что можно делать с деньгами.

Женька Арбалет

Ночью я проснулся от холода и оттого, что мне надо было выйти по нужде. Я обулся и выполз из палатки. На востоке небо закрывала громада горы Кирпич, но вокруг нее все уже изрядно порозовело. Я знал, что солнце должно взойти около пяти утра, значит, сейчас была примерно половина пятого. На юго-западе в бледном небе висела полная луна – очень тонкая и прозрачная. Было почти светло, и все вокруг мерцало какими-то неуловимыми серебристыми и розоватыми тонами. И ледник лежал такой мирный и голубовато-розовый, как будто это не он вчера чуть не угробил меня. Скалы были величественными и спокойными, они почти не отбрасывали теней, потому что светящееся на востоке небо и заходящая луна уравновешивали друг друга.

Я несколько раз отжался, чтобы согреться, а потом пошел и разбудил Ирину. Она сопротивлялась и пищала, что я идиот, но я все-таки вытащил ее из палатки. И она об этом не пожалела, потому что когда б еще она встретила восход прямо посреди ледника. Нормальные люди на леднике не ночуют – они проходят его днем и ставят палатку на твердую землю за перевалом. А самые нормальные вообще не лезут на ледник, а спят в теплой палатке на лесной поляне…

Мы не стали дожидаться, пока солнце покажется над скалами, – нам все-таки хотелось спать. Но мы полюбовались всеми цветами и оттенками неба, которые были подарены нам в это утро восходом и Кузьмичом. А потом вершина Пирамиды на западе вспыхнула золотом под первыми лучами, и мы, удостоверившись в том, что солнце есть и что оно встало над миром, отсалютовали ему ледорубом, включили ненадолго примус и снова забрались в спальник.

Встали мы поздно. У нас много чего болело: у Ирины – руки и плечи, потому что она два часа колола снег и лед, а у меня – вообще все, хотя я вроде ничего и не делал. И лицо у Ирины было такое, что мама не горюй! Как будто кто-то долго и методично бил ее мордой об лед, а потом еще приложился ледорубом. Даже глаза слегка заплыли. Но из этих ссадин торчал веселый и почему-то не пострадавший нос, все это безобразие обрамляли рыжие кудри… Поэтому на нее и на такую было приятно смотреть. И нам было весело, потому что мы были живы, мы видели