Трещина - Олег Ивик

в карты, кто-то кормил детей манной кашей… Мы пытались заниматься любовью при наглухо задраенном и зашторенном окне и все-таки слышали каждое слово, каждый стук ложки, каждый писк ребенка, которому всовывали в рот осточертевшую кашу… Нам казалось, что мы участвуем в какой-то извращенной групповухе, и только часам к двум ночи последний постоялец покидал свое место под нашим окошком. А в шесть утра там уже появлялись любители ранних завтраков. И тогда мы стали убегать на море и, надев ласты, уплывать к горизонту. Когда люди на берегу становились крохотными фигурками неопределенного пола, мы скидывали с себя купальные костюмы, засовывали их в яркий полиэтиленовый пакет (чтобы потом найти) и пускали на волю волн. А сами предавались изысканному сексу в полной невесомости, в голубоватом сиянии пронизанной солнцем воды… Мы умели надолго задерживать дыхание… Мы теряли представление о верхе и низе… Движения были медленными и плавными, тела извивались, облекая друг друга и перетекая друг в друга… Руки жадно вцеплялись в ускользающее тело партнера. Холодные соленые поцелуи обжигали губы. Нехватка воздуха до предела обостряла все ощущения… Время от времени один из нас, не выдержав пытки удушьем, делал несколько гребков ластами, и мы хватали воздух искусанными ртами, чтобы снова погрузиться в мир потрескивающей тишины и невесомости, где царили только два чувства: жажда второго тела, которое все время ускользает от тебя, проваливаясь в голубую бездну, и жажда воздуха…

Потом мы подолгу лежали на спине, держась за руки и слегка покачивая ластами. Два загорелых стройных тела, распростертых на лучшей из постелей. Иногда я засыпала, но сон длился недолго, потому что ласты тянули вниз и мелкая рябь захлестывала лицо. Скорее, это была полудрема, невесомость сознания, дополнявшая невесомость тела. Мы могли валяться там часами – дремать, плескаться, нырять, ловить и догонять друг друга. Или расплываться в разные стороны, а потом уходить под воду и плыть обратно, чтобы встретиться на заранее оговоренной глубине. Искать партнера в голубом сиянии, или в темнеющей с каждым гребком бездне, или среди гигантских, покрытых ракушками валунов. И потом, взявшись за руки, задыхаясь, плыть наверх, жадно глядя, как приближается маслянистое пятно солнца… Всплывать на искрящуюся поверхность, хватать воздух обожженными легкими и показывать маленький трофей, схваченный на морском дне, – яркий камушек или изящную ракушку, из которой на растопыренную ладонь вылазит рак-отшельник, щекоча кожу крохотными лапками…

Нудизм входил в моду, и на обочине любого пляжа можно было видеть парней и девушек без купальных костюмов. Мы подплывали к ним и, обнаженные, лежали на скалах, пропитываясь солнцем и солью. Тело становилось легким, голова кружилась от ныряния и голода, потому что мы не утруждали себя обедами, морская вода вытекала из носа.

По вечерам мы ужинали в кафе, а потом сидели на берегу с бутылкой вина и смотрели, как солнце садится в пурпурное море. И понимали, почему Гомер называл море «винно-чермным». А иногда, если наступившая ночь была безлунной и темной, мы уплывали подальше от пляжа, за пределы городской засветки, и там любовались свечением крохотных микроорганизмов, которые устраивали нам пышную иллюминацию, стоило энергично пошевелить в воде рукой или ногой. Море светилось не всегда, но иногда нам везло, и наши тела, пронзающие воду, казались факелами, рассыпающими мириады искр. А по руке, выброшенной вверх, стекали горящие капли.

Мы брали в море недопитую бутылку и приканчивали ее вдали от берега. Пена игристого вина смешивалась с морской пеной. Поцелуи пахли виноградом, йодом и солью…

А через несколько дней мы поняли, что у нас закончились деньги. Закончились неожиданно, окончательно и совсем. Настолько совсем, что мы не могли даже заказать разговор с домом – эра мобильников еще не наступила, и для телефонных переговоров надо было идти на почту и платить. Каморка наша была оплачена на месяц вперед, но обратных билетов у нас не было.

Три дня мы питались инжиром из чужих садов – тяжелые ветви свисали над заборами и при определенной ловкости можно было сорвать несколько ягод, не нарушая границ частной собственности. Три дня мы ныряли, собирая рапаны – крупные, розовые внутри ракушки, которые давно стали одним из символов черноморских курортов. Мы вываривали их на хозяйской кухне, и тетка ругалась, а нас мутило от густого вонючего пара. Мы знали, что моллюсков этих можно есть, но без приправ, без лимонного сока и без хлеба они казались нам отвратительными. Нас тошнило от голода, и запах рапанов усугублял наши муки… Мы вытаскивали вареных моллюсков из раковин, а потом часами полировали эти раковины о крупный прибрежный песок, счищая известковый налет, в кровь стирая пальцы. К счастью, у меня был с собой бесцветный маникюрный лак – без него даже самая красивая ракушка выглядит тусклой, стоит ей высохнуть.

Когда первая партия – с полсотни штук – была готова, мы соорудили лоток из позаимствованной в хозяйском сарае фанеры и отправились на городской пляж. Мы надели на себя самую яркую одежду в самых немыслимых сочетаниях – нам надо было привлечь к себе внимание. Я выпросила у хозяйки красную тряпку и сделала Андрею чалму. Себе соорудила подобие сари из пестрой купальной простыни… Как нам было стыдно!

– Рапаны! Рапаны! Кому рапаны! Покупайте, завтра уходим в море!

– А где вы их ловите?

– Видите, на горизонте стоит на рейде корабль? Мы с него! Аквалангисты… Завтра отплываем в Турцию. Покупайте ракушки! Таких больших и красивых вы нигде не достанете!

– А почем они?

– По рублю. Мелкие по полтиннику. А вот эти, самые крупные, по три рубля.

Продав несколько ракушек, мы взяли в ближайшем ларьке бутылку портвейна и выпили ее из горла в какой-то подворотне – для храбрости. Стало не так стыдно и даже весело.

Унылые люди, лежащие на пляже, уже успели искупаться в мутной прибрежной водичке, выпить пива и сыграть в карты. Наше появление вносило хоть какое-то разнообразие в их тоскливый отдых. Толстые мужики, оторвавшись от карт, манили нас пальцем, и мы кидались на зов, выкладывали перед ними свой товар.

– На какой глубине собирали?

– Пятьдесят метров!

– Там же темно!

– Конечно! Мы берем под воду специальные фонари. Но риск велик. Наш товарищ погиб в такой экспедиции три года назад.

– Я слышал, ныряльщики болеют какой-то особой болезнью?

– Кессонная болезнь. Она многих губит. Но мы пока живы… Покупайте, пока мы живы…

– А что, будет неплохая пепельница…

Дети сбегались к нашему лотку:

– Мама, мама! Мне вот эту!

Вечером мы ужинали в ресторане и стертыми в кровь пальцами поднимали бокалы с шампанским – за Черное море!

Мы не привезли домой денег, но сезон провели отлично, ни в чем себе не отказывая. Чтобы меньше травмировать пальцы, купили металлическую щетку и перчатки. Купили большой флакон нитролака и кисточки. А на следующий год поехали в Лазаревскую без денег – мы знали, что море нас прокормит. Очень скоро нам надоело самим обрабатывать и продавать рапаны, и мы нашли бабку, которая брала их у нас сырыми – оптом, по пять копеек за штуку.

Мы вставали с рассветом, слегка перекусывали и шли на дикий пляж. У нас были с собой арендованная тачка, две пары ласт, маски с трубками и большая нейлоновая сумка. Мы отплывали метров на сто-двести от берега; здесь нам никто не мешал, а рапаны водились во множестве. Основные их колонии лежали на глубине от восьми до десяти метров – может, и глубже, но там уже было совсем темно, да и нырять туда было трудно. В основном нырял Андрей – он делал это лучше меня. Первые пять-шесть метров он был виден мне сверху, потом исчезал в голубом сумраке, и, даже надев маску, я не могла его разглядеть. Я всматривалась в глубину, стараясь предугадать его появление, но он всегда выныривал в самом неожиданном месте – случалось это минуты через полторы после погружения. Иногда он задерживался, и я начинала волноваться, но рано или поздно его голова