Трещина - Олег Ивик

того, я не мог перелезть через нависающий надо мной карниз. Палку я уронил. Мои руки и ноги болтались в воздухе. А сам я висел на глубине примерно четырех метров от края. Я посмотрел вниз, и мне опять стало нехорошо. Там несся водный поток – не слишком бурный, но быстрый. Оценить глубину трещины я не сумел, во всяком случае падение туда ничем хорошим закончиться не могло.

Я велел Ирине прикопать ее рюкзак в снег рядом с ледорубом и связать их лямками. Это хоть немного увеличивало шанс на то, что ледоруб не выскочит. Потом она легла на всю эту конструкцию, чтобы ее утяжелить, а я стал выпутываться из своего рюкзака. Я решил его сбросить, потому что у нас не было лишней веревки, чтобы его вытащить. Там лежало много полезного и почти все наши продукты, но для человека, который только что считал себя трупом на дне ледниковой трещины, такие вещи уже не имеют значения. А лишние тридцать килограммов – очень даже имеют. В рюкзаке Ирины были ее палатка, спальник, котелок и немного еды. Единственное, чего там не было, – это примуса.

Как я снимал с себя рюкзак и доставал из него примус, мобильник, деньги и документы – об этом можно было бы сложить отдельную легенду. Но я ее не сложу, потому что я сам не понял, как умудрился это сделать. Коньяк с шоколадкой лежали на самом дне, и я решил принести их в жертву божеству этого ледника вместе со всем остальным, что там было. А вот куртку я хотел достать – она лежала в клапане. Но рюкзак выскользнул у меня из рук, улетел на дно, и его немедленно унесло потоком. Примус я успел прицепить к «трусам». Я почувствовал себя немного мобильнее, но до стенок дотянуться так и не смог, а раскачиваться боялся, чтобы не вырвать ледоруб из наста (я удивлялся, что он вообще там еще держится). Я болтался над пропастью и прекрасно понимал, что вытащить меня Ирина не сумеет.

Единственное, что можно было сделать, – это срубить карниз, чтобы я вылез по стенке. Но тот, кто будет его рубить, рискует свалиться вниз. Второй веревки у нас не было, да ледоруб и не выдержит двоих.

– Я буду рубить лежа и очень аккуратно, – сказала Ирина.

Мне оставалось только принять это как данность. У Ирины был довольно большой нож в пластиковых ножнах – водники таскают такие на себе, чтобы при перевороте катамарана быстро обрезать стремена, если ты в них запутался. Ножи эти легкие, водоплавающие, острые – но с фиговой пластмассовой рукояткой. Для того чтобы долбить наст и лед, они ни с какой стороны не предназначены. Я боялся, что рукоятка отвалится после первых же ударов, но мой складной нож подходил для этого еще меньше. Мы решили, что Ирина начнет работать своим ножом, а если он сломается, я постараюсь докинуть ей свой.

Следующие два часа были адом – не таким, где огонь и сковородки, а дантовской Джудеккой, где вмерзшие в ледяное озеро грешники казнятся неподвижностью и холодом. Ирина кромсала наст, лежа на животе над самым обрывом, а я стряхивал с себя осколки и молился всем духам гор, ущелий и трещин, чтобы остатки моста не обломились под ней. Ирина подстелила под себя каремат и надела свитер, а мне сбросила свою куртку – я чудом поймал ее и нацепил на себя. Солнце не попадало в трещину, но скоро оно вообще зашло за тучи. Как мне было холодно – этого даже представить нельзя. И главное, я шевелиться не мог, потому что боялся стронуть ледоруб с места. Я только сгибал и разгибал пальцы рук и ног и растирал руки, потому что надеялся, что они мне скоро понадобятся. Но вообще-то я понимал, что могут больше и не понадобиться. Моя жизнь висела на веревке, которую я частично перерезал и которая держалась на воткнутом в черт знает что ледорубе. Я оценивал свои шансы примерно пятьдесят на пятьдесят. Время от времени я слегка отключался – от холода, от неподвижности, от страха – не знаю от чего. Мне мерещилось море, над которым я вишу, и было тепло, и чайки летали… Потом очередной пласт падал мне на голову, веревка дергалась и придвигалась ближе к краю трещины. А я включался обратно и начинал яростно тереть пальцы.

А потом я вспомнил рассказы о человеке, под которым здесь, на Мырды, точно так же обрушился мост, и он провалился в такую же трещину. И на нем тоже была только нижняя обвязка – просто по небрежности. Ребята стали рубить козырек, как это сейчас делала Ирина. Их было много, у них были ледорубы, и никто даже не думал, что все плохо кончится. А этот человек перевернулся вниз головой. Будь на нем полная обвязка, этого бы не случилось. Он бы повисел часок-другой, и парни бы его без труда вытащили. Но вниз головой долго не провисишь, и они вытащили труп… Почему мы всегда наступаем на одни и те же грабли… Впрочем, а что я мог сделать – ведь мою обвязку так или иначе пришлось делить на двоих…

Я сказал Ирине:

– Если что, ты бросай здесь все – рюкзак, палатку. Только ледоруб возьми, если получится, и фонарик. И надень на себя все шмотки, какие есть. Иди вдоль трещины на северо-запад, пока не упрешься в скалу. И возвращайся обратно, вниз. Где морена есть – иди по морене, черт с ним, с камнепадом. Ночью тоже иди – сейчас полнолуние, вокруг снег – будет светло как днем. Но если повезет, ты к ночи уже спустишься в долину.

– Если повезет? – спросила она.

Я понял, о чем она, но ничего не ответил – у меня на это уже сил не было.

Потом я, наверное, снова на какое-то время отключился, а очнулся от того, что здоровенный пласт снега ударил меня по голове, а сам я ударился боком о лед. Я открыл глаза – в моей трещине было полутемно. Я раскачивался у самой стенки и ударялся об нее боком. А сверху на меня смотрело незнакомое лицо: с разодранной щекой и черными распухшими губами. Потом уже я узнал, что Ирина проехала лицом по насту, когда втыкала ледоруб. А губы искусала, рубя карниз ножом. Но все это было не очень важно.

– Тебя можно вытаскивать? – спросила она.

– Меня не надо вытаскивать. Ты сейчас ляжешь на ледоруб и будешь молиться, чтобы он не выскочил. Остальное я сделаю сам.

Ее голова исчезла, и я попытался упереться ногами в стенку, а руками взяться за веревку. Ни то ни другое у меня не вышло: деревянные от неподвижности, заледенелые ноги и руки не слушались. Пришлось-таки немного повертеться и помахать всем, чем получалось. Никогда в жизни у меня все так сильно не замерзало… Если бы у меня был жумар…[16] Но мне как-то в голову не пришло брать его в поход первой категории сложности. Кстати, какие идиоты оценили этот маршрут единичкой? Их бы в эту трещину…

Наконец я полез по веревке, упираясь ногами в лед. Ну почему я не надел кошки? И ведь были они у меня в рюкзаке. Впрочем, если бы я их достал, я все равно отдал бы их Ирине. Ноги скользили и срывались, а руки дрожали и были как ватные. К счастью, стена оказалась неровной, с большими выступами, и мне было за что цепляться ногами. Вот моя голова уже показалась над краем. Я ухватился рукой за нависающий сбоку обломок карниза. Еще один рывок, и я упал на снег. Я слегка отполз в сторону, попытался встать на ноги и не смог. Я дополз до Ирины – она ревела, лежа на снегу. Я вытряхнул ее рюкзак и в том, что из него вывалилось, нашел бутылку медовухи – не легкой браги, которую тоже так иногда называют, а настоящей, сорокоградусной. Отвинтил колпачок, приподнял голову Ирины и влил ей туда с полстакана прямо из горлышка. Потом выпил сам. И стал приседать, сгибаться, махать руками и ногами… Бегать я не решался, потому что провалиться куда-нибудь во второй раз за день – это было бы слишком. Но отжался я раз пятьдесят. И скоро внутри меня стало вызревать какое-то тепло, а потом по всему телу разлился жар и даже пальцы рук и ног