Трещина - Олег Ивик

теплых вещей. Все это, естественно, промокает, поэтому для ночлега берется запасной свитер, вторая ветровка, другая обувь… Сейчас эти шмотки были у меня с собой, в Ростов я отправила с ребятами только шлем и гидрокостюм. Гидрокостюм в горах по-всякому не нужен, а о шлеме я позднее пожалела, когда узнала о камнепадах. Впрочем, Женька тоже не взял шлем, и камнепад мы обошли стороной.

Веревка, два карабина, примус и котелок у Женьки были. Еды у нас получилось довольно мало, потому что я рассчитывала через сутки вернуться в Узункол или, по крайней мере, дойти до коша. Но Женька уверял, что завтра к вечеру мы спустимся в зону леса и наберем грибов и ягод. И даже если нас что-то задержит, пару суток мы без труда продержимся на имеющихся запасах. Да и вообще, голодному человеку легче идти…

Я давно мечтала о настоящих горах, но как-то не складывалось… И сейчас я поняла, что не смогу отказаться… Дома меня пока не ждали – я предупредила, что задержусь в Узунколе и что мобильной связи там нет…

Полнолуние, разреженный воздух высокогорья и мысли о грядущем походе кружили голову. Покрытые снегом скалы вздымались к небу – я никогда не видела их так близко. Лавины сходили на противоположной стороне ущелья. Мир был огромен, холоден и прекрасен. Ветер с ледника Мырды нес клочья облаков и сдувал нежный пар с нашего котелка. Женькин чай упоительно пахнул мятой…

Женька докурил последнюю сигарету, взял все окурки и прикопал их под большим камнем. Потом он сжег бумажки и кульки, которые остались от нашего ужина, и развеял пепел по ветру.

– Иди спать, – сказал Женька. – Завтра у нас будет тяжелый день.

И мы разошлись по своим палаткам.

Женька Арбалет

День был ясный, солнце пылало в густо-синем небе, а скалы отбрасывали бледно-синие тени, и ледник пестрел темно-синими трещинами. А остальное было белым, серым или коричневым всех оттенков. Но свет вокруг так бушевал и бил по глазам, что было даже странно, что все это – от одного-единственного солнца. И ветер дул порывами – веселый и мощный.

Мы спустились немного вниз. Впереди, направо от нас, вздымались крутые, обкатанные ледником скалы типа «бараньи лбы». Я слышал, что их можно обойти поверху, изрядно сократив путь. Но я ничего не хотел сокращать – я ведь для этого ледника сюда и пришел – ну, не для него одного, но и для него тоже.

Ледник лежал левее; между ним и скалами темнела полоса морены – мешанины камней и песка, которые оставляет ледник, сдвигаясь в сторону.

Из-за поворота скалы вышли трое парней с рюкзаками и ледорубами. Они были в обвязках и карабинах, хотя веревку уже сняли. Здесь всегда приятно встретить людей, потому что эти люди – твои братья по духу и разуму… Им было лет так от тридцати до шестидесяти. И, судя по щетине и какой-то общей одичалости, они бродили по горам недели две, не меньше. Эта одичалость, она сразу заметна. Вроде и одежда на них не такая уж и грязная – шмотки ведь пачкаются в первые два-три дня, а потом все как-то стабилизируется. И лица обгорают в первые дни, потом, наоборот – краснота проходит и кожа становится просто загорелой, а загореть и на пляже можно. Но что-то такое неуловимое появляется в человеке, который бродил по ледникам и скалам больше двух недель. Какая-то отрешенность во взгляде. Какое-то спокойствие… Даже не знаю что. Но оно будет еще долго заметно, пока городская суета его не смоет – до следующего похода. А окончательно, наверное, оно не уйдет никогда.

– Привет!

– Привет! Вы откуда?

– Сейчас – от перевала Мырды-1. А вообще, у нас шесть вершин позади.

– Какие?

Парни замялись. Потом старший ухмыльнулся:

– Разные. Вообще мы немножко еще в Грузию заскочили. Сюда погранцы не добираются, ни наши, ни чужие. Ходи где хочешь… Говорят, скоро системы слежения поставят, но пока вроде обходится… А вы куда?

– На перевал Ак-Тюбе.

– За бараньими лбами камнепад. Ледник в основном открытый[14], проходится нормально. Мы его по центру пересекали. Вы-то правее пойдете, вдоль Пирамиды. Но к скале не прижимайтесь, попадете под камни.

– Спасибо!

– У вас пожрать чего-нибудь не найдется? Сутки не ели – задержались на маршруте, и все закончилось. Хоть по сухарю.

– Конечно.

Мы скинули рюкзаки. Я достал луковицу и отрезал три ломтя сала и три ломтя хлеба. Ирина вынула пачку с сухарями, дала парням по две штуки. И еще отдала последний оставшийся у нее огурец. Парни попытались вернуть три сухаря:

– Вам не хватит. А мы сегодня в Узунколе пообедаем.

– Ничего, мы к ночи будем в лесу, там еды навалом. У вас газ есть?

– Закончился.

– Может, вам чай сделать?

– Нет, вы идите. Вам хорошо бы сегодня к лесу спуститься, до него нормальных ночевок не будет. Разве что на озере за перевалом… Но там нежарко и хвороста нет. Постарайтесь дойти до леса. Удачи вам!

– И вам.

– Ты смотри, девчонку береги, – ухмыльнулся старший. – Чего это она у тебя без ледоруба?

– Не волнуйся, сберегу.

Ирина как-то вдруг засмущалась, у нее даже кончик носа покраснел. Но видно было, что ей этот разговор приятен. Наверное, потому, что ее назвали девчонкой. Черт его знает, сколько ей лет. А может, потому, что она почувствовала себя на равных с этими крутыми парнями. Она шла на ледник, с которого они только что спустились, и подразумевалось, что у нее должен быть ледоруб… Да она, наверное, ледоруб и увидела-то впервые вчера вечером… Хотя она тоже крута по-своему как водник – что ей ледоруб!

Я дал парням три сигареты, чтобы они уж точно дотянули до Узункола. Они скинули рюкзаки и устроились на перекус и перекур. А мы вышли на морену, прошли немного, увязая в месиве камней, и уперлись в край ледника. Я достал страховку, мы надели «трусы» и «лифчик» и связались. Ледоруб я отдал Ирине, а себе взял ее трекинговую палку, с которой снял резиновое кольцо-ограничитель. В моих руках ледоруб был бы полезнее, а что касается Ирины, я вообще сомневался, что в решающую минуту она сумеет им воспользоваться. Но как-то мне неловко казалось брать ледоруб, когда новичок, да еще и женщина, идет с этой палочкой. Я знал, что для новичка ощутить в руках ледоруб очень важно, это прибавляет сил и уверенности в себе. Так оно и получилось. Она этот ледоруб у меня взяла, как рыцари в кино принимают прославленный меч из рук оруженосца. У нее аж плечи развернулись и нос задрался кверху.

Я привязал ледоруб к «усу» – одному из концов веревки, проходящей через Ирин карабин, и объяснил ей, что, если она начнет куда-нибудь проваливаться, падать, съезжать, надо всем телом вогнать рукоятку в снег и повиснуть на ледорубе. А если вокруг будет лед, то цепляться за него надо клювом ледоруба. И еще объяснил, что если падать буду я, то делать надо то же самое. Честно говоря, я не думал, что ей или мне предстоит куда-то всерьез проваливаться: один ледоруб и одна страховочная система на двоих не располагали к тому, чтобы падать в трещины, и я собирался идти очень осторожно, тщательно обходя все места, где лед или наст могут обрушиться. Но один из нас всегда может поскользнуться и поехать по склону – тогда второму придется его удерживать.

Еще я объяснил Ирине, что, если она поймет, что не может меня удержать, надо или перерезать веревку, или развинтить муфту и отстегнуть карабин, который соединяет с веревкой ее «лифчик». Я несколько раз заставил ее отстегнуть этот карабин, чтобы довести дело до автоматизма. А она сказала:

– Я все равно не смогу это сделать.

– Ну и дура… Жить захочешь – сделаешь. И вообще, твое дело – повиноваться. Ты первый раз в настоящих горах, и я руководитель группы. Понятно?

Она кивнула. Но по глазам было понятно: она решила умереть, но не отстегиваться. Все это я уже видел много раз. И видел, как люди отстегивались или