Трещина - Олег Ивик

обрезали веревки, когда им по большому счету ничего еще и не грозило – так, поскользнулся кто-то на почти ровном месте… Страх смерти – он может сделать с человеком что угодно, и заранее этого не знает никто: ни сам человек, ни окружающие. Я в разных ситуациях бывал, в том числе не в самых приятных, и мне вроде пока стыдиться нечего. И все-таки я в себе не уверен до конца. Когда буду уверен, брошу ходить в горы. Может, книги начну писать. Или в монастырь уйду – неважно в какой, например в буддистский.

Но пока мы шли по довольно-таки спокойному месту, перепрыгивая через трещины или обходя их. Ледник был «открытый» – то есть трещины не были завалены снегом, и мы их прекрасно видели. Я шел впереди, Ирина – сзади, метрах в пятнадцати, почти натягивая веревку. На веревке я навязал узлов, чтобы они играли роль тормоза, если вдруг что… Кое-где мы так расслаблялись, что даже шли рядом, хотя этого делать нельзя. Потому что если один из нас провалится, то даже если второй зарубится и удержится наверху, первый будет лететь вниз на всю длину веревки. А дно трещины может оказаться гораздо ближе, и очень навряд ли это будет мягкий снег – скорее камни или поток ледяной воды. Идти надо так, чтобы веревка была натянута и упавший сразу же повис в воздухе. Но только, когда идешь всего лишь вдвоем, да еще с одним ледорубом на двоих, это все теряет смысл. Я понимал, что, если Ирина неожиданно ухнет в трещину, я один ее не удержу, тем более без ледоруба. Ну а она меня и с ледорубом не удержит. Кроме того, в реальности выдерживать расстояние все равно не получается, особенно если идешь с женщиной-новичком. То ей надо помочь через трещину перепрыгнуть, то руку подать, потому что скользкий подъем и она падает.

То она вдруг видит перед собой пролом, а за ним, далеко внизу, – огромную ледяную пещеру, на дне которой с грохотом бурлит широченный поток талой воды и обрывается в бездну. Солнце пылает в этой пещере, врывается в дыру, пронизывает почти прозрачный по краям лед, расцвечивает его голубым и зеленым. А внизу пена горит белым огнем, вскипает тысячами всплесков и брызг и ухает в черноту провала. Это – одно из начал реки Мырды. Такими подледными каналами пронизан, наверное, весь ледник, и я не позавидую тому, кто свалится в эту грохочущую бездну. Скорее всего, он навеки застрянет в узких тоннелях, и вода будет понемногу выносить его останки: клочки одежды и волос, мелочи, вываливающиеся из порванного рюкзака, клочки истерзанной, изрезанной, но вечно свежей холодной плоти. А может, он нигде не застрянет, и то, что от него останется, вынесет в один из водопадов, которые мы видели на Верхних Мырдынских ночевках. И его избитый до неузнаваемости труп осядет ниже, в мелких разбоях[15] реки Мырды, там, где она неспешно струится по своей долине. Он будет лежать, затерявшись среди мелких камней и травы, пока не наступит пора дождей и мощное половодье не вынесет его ниже, в реку Узункол, а потом и в Кубань. Там он до смерти напугает каких-нибудь водников, сплавляющихся на катамаране и привыкших пить воду прямо из реки. Они еще долго будут брать с собой пятилитровки с питьевой водой – благо для катамарана лишние десять килограммов не проблема. А бедные горники, таскающие все, что им надо, на спине и выдавливающие перед походом половину зубной пасты из тюбиков, чтобы снизить вес, так и будут пить воду изо всех встреченных по дороге водоемов… Интересно, сколько несчастных уже проделало свой скорбный путь по тем рекам, из которых я пил?

А свалиться в эту бездну очень нетрудно: лед над нею не такой уж и толстый и неизвестно, где он проломится. И неизвестно, где проходят подо льдом эти жуткие каналы…

Но Ирина, увидев пещеру, визжит от восторга. Это зрелище действительно впечатляет, и мне стоит больших трудов оттащить ее подальше и не дать ей стать тем самым, о чем я только что рассказал.

Мы обошли бараньи лбы по краю ледника, под скалой, и скоро нам прямо на льду стали попадаться свежие камни. По камню всегда видно, свежий он или нет, – если он упал хотя бы неделю назад, он успевает как-то угнездиться. Впрочем, ходить там, где камни падали неделю назад, тоже дело не самое лучшее. Но эти были совсем свежими. Некоторые – величиной с кулак, а некоторые – с арбуз. Лежали они не под самой скалой, а далеко на льду: видно, их рикошетом отбрасывало от уступов, а потом они долго катились… Видел я человека, которому в голову угодил такой камень. Вернее, видел то, что от него осталось… Короче, я посмотрел на эти камни и решил взять левее… Тем более что край ледника уже становился вздыбленным, изломанным, а к центру вроде было ровнее. Да ледник и сам сдвигал нас к центру, кидая нам под ноги трещины, которые удобнее было обходить слева.

Так мы и шли. И солнце пылало над ледником Мырды и растапливало его понемногу, но мы знали, что никуда он не денется, и шли довольно весело. Нам стало жарко, и мы разделись до маек. Небо над нами было таким синим, каким оно никогда не бывает внизу. И фантастически чистый воздух врывался нам в легкие с каждым вдохом – а дышали мы очень активно, потому что шли быстро, да и воздух на таких высотах – около трех тысяч метров – уже слегка разрежен.

Если мы оборачивались назад, то видели, наверное, на десятки километров вдаль, и где-то там, за ледяной пустыней, по которой мы шли, едва виднелись поросшие лесом горы (отсюда этот лес казался мхом). А вокруг ледника вздымались голые скалы, высокие и не очень, крутые и пологие, с бесконечными белыми пятнами снежников… За ними стояли другие – множество ярусов. И нам, пробиравшимся уже почти по центру этого гигантского ледяного поля, безжизненный мир вокруг казался невообразимо огромным. Было странно представить, что мы пришли сюда пешком и что в каких-нибудь нескольких часах пути люди собирают малину в лесу, ставят палатки на теплую хвою, жгут костры, переходят горные потоки по деревянным мостикам и пользуются прочими благами дружелюбной природы и цивилизации.

Вокруг никого не было, даже птиц в небе, даже орлов, потому что им здесь ничего не перепадает – никакой живности на леднике нет. И скалы вокруг голые; на этой высоте не растет даже трава, поэтому не встретишь не то что зубра – полевку. И людей не было. Встреченные нами голодные нарушители государственной границы давно пропали из виду. Местным здесь делать нечего, а пограничники в такие места без особой надобности не ходят. Здесь, кроме альпинистов и горных туристов, вообще никто не бывает. Мир вокруг нас был абсолютно безжизненным: снег и лед, вода и скалы, небо и солнце… Но все это было таким живым, что аж вибрировало. И я чувствовал, что жизнь – это не только слабые и болезненные сгустки плоти, которыми были мы сами. Жизнь – это солнечные лучи, будящие лед и превращающие его в клокочущую воду. Жизнь – это теплые капли, струящиеся по нагретой скале. Это ветер, который с воем проносился мимо, а потом вдруг добрел и гладил наши щеки. И все вокруг было наполнено энергией, от которой у меня просто кончики пальцев пульсировали и волосы вставали дыбом, как наэлектризованные… Когда мы пару раз останавливались, чтобы передохнуть, и я сбрасывал рюкзак, мне казалось, что я сейчас взлечу. Но я не взлетал, потому что мне и без этого было классно.

Ирина сказала, что хочет есть, но я не разрешил. Она обиженно шмыгнула носом, но промолчала. Я достал из кармана пакетик с сухофруктами и дал ей несколько долек абрикоса. Пока все шло хорошо, но ни из чего не следует, что и дальше все будет так