О дорогом и близком - Николай Петрович Голощапов

Подробно и обстоятельно изложил он мне свой план.

— Ну, что же… Так тому и быть. Только тяжело тебе придется, — сказал я под конец.

Агапыч тряхнул головой и засмеялся.

— Это не беда. Человек-то я бывалый. А тут, как говорится, для дружка и сережка из ушка.

На следующее утро, чуть свет, когда Петя Гаврилков и Максим еще досматривали последние сны, я проводил Агапыча в дорогу. Уже по тому, что он набил рюкзак продуктами, оделся потеплее и полегче, взял ружье и патронташ, наполненный патронами с картечью, можно было заключить, что путь ему предстоял не близкий.

Пете и Максиму я потом сказал, что отослал Агапыча по делу, которое еще осенью поручил мне начальник экспедиции (что поделаешь, иногда приходится солгать!).

…Вернулся наш Агапыч через месяц. Максим и Петя за этот долгий срок ругали меня часто, упрекали за неосторожность, за то, что я послал его одного. Надо было видеть, как они обрадовались, когда услышали в лесу выстрел, возвестивший возвращение товарища. А обо мне и говорить нечего. Я выскочил во двор без верхней одежды, без шапки и, увязая в талом снегу, кинулся навстречу…

После того как Агапыч разделся и умылся, пришлось рассказывать всю правду. Уходил он вовсе не в глубь тайги, а в город.

— Чего тебе вдруг там понадобилось? — спросил его Максим.

— Да так, — уклончиво ответил ему Агапыч. — Кое-какие личные дела надо было устроить. Вот и рискнул… отправился. А попутно, в городе-то, и лекарства для тебя достал.

Пряча улыбку, он достал из походного мешка бутылочку с рыбьим жиром.

— Аптекарь говорил, что средство это против твоей «куриной слепоты» — самое полезное. Проглотишь ложек пять — и готово. Так что, глотай на здоровье…

— За лекарство спасибо! — смущенно произнес Максим и неуверенно добавил: — Но все это как-то странно и туманно…

— Ничего тут странного нет. И между прочим, еще вот что: пришлось мне по делам побывать как раз в ваших местах.

— В наших? — Максим вскочил и впился в него глазами. — В наших?!.

— Ну да, в ваших, — спокойно подтвердил Агапыч. — А раз так случилось, то я и подумал: дай-ка заверну в Максимову деревню, посмотрю его сыновей, каковы они в натуре?!

— Ну и…

— Ничего. Ребятишки справные. Даже фотографию с них для тебя захватил…

Максим дрожащими руками схватил протянутую ему фотографию, охнул и сел, как пришибленный.

— А Валентина твоя сильно мне понравилась, — словно не замечая состояния Максима, продолжал выкладывать Агапыч, — очень добрая и, видать, толковая женщина. Не знаю, как ты ее обидеть мог? Живет она в твоем прежнем гнезде. Мне обрадовалась, как родному. Про тебя расспрашивала столько, что я устал рассказывать. Пора бы, говорит, ему домой вернуться. А то дети вырастут, потом иди им доказывай, что он их отец… Так-то, браток! Вот тебе, кстати, и письмо от нее.

Что такое было написано в письме, мы не узнали. Максим как-то не догадался нам его прочитать, а мы не спросили: столько времени человек жил наедине со своим горем, а теперь пусть хоть немного побудет наедине со своей радостью.