Роман мумии. Ночь, дарованная Клеопатрой - Теофиль Готье

и на одежде не было ни одного красного пятна; они сняли с нее мокрую одежду и набросили на нее шерстяную полосатую ткань, теплота которой скоро возвратила ей прерванное течение жизни. Тахосер медленно открыла глаза и обвела вокруг испуганным взглядом, как пойманная газель.

Она не тотчас могла восстановить прерванную нить мыслей. Не могла еще понять, каким образом она находится в этой комнате, на этом ложе, где только что она видела Поэри рядом с израильтянкой рука об руку, в любовной беседе, в то время как она сама, задыхаясь в отчаянии, смотрела сквозь щель стены. Но скоро к ней вернулись память и сознание.

Свет падал на лицо Рахили, и Тахосер молча рассматривала ее с горестью, находила ее слишком прекрасной. Тщетно, с женской ревностью она искала какого-нибудь недостатка, она не почувствовала себя побежденной, но встретила равную себе красавицу; Рахиль была идеалом еврейской красоты, как Тахосер – египетской. С сердечной болью она должна была признать страсть Поэри справедливой и основательной. Глаза Рахили с длинными ресницами, тонко очерченный нос, алый ротик со сверкающей улыбкой, изящный продолговатый овал лица, сильные у плеч руки с нежными, почти детскими пальцами, округленная полная шея – все в наружности еврейки, в ее своеобразном наряде должно было несомненно нравиться.

XII

«Я сделала большую ошибку, – думала Тахосер, – я предстала пред Поэри в смиренном виде просительницы, слишком доверяя своей красоте, прославленной льстецами. Безумная! Я поступила как воин, который ушел бы в сражение без панциря и меча. Если бы я явилась вооруженная всем моим великолепием, в моей золотой колеснице в сопровождении многочисленных невольников, быть может, я бы тронула его тщеславие, если не чувство любви».

– Как ты чувствуешь себя? – спросила Рахиль на египетском языке Тахосер; по чертам лица и по мелким косам волос она в ней признала не израильтянку.

Сочувственный и нежный звук голоса и чужестранный выговор делали Рахиль еще более привлекательной. И Тахосер, против воли, была тронута и ответила:

– Мне лучше; твои добрые заботы скоро исцелили меня.

– Не утомляй себя разговором, – сказала израильтянка, закрывая рукой губы Тахосер. – Постарайся уснуть, чтобы восстановить силы. Тамар и я, мы будем охранять твой сон.

Все волнения, переправа вплавь через Нил, долгая ходьба по глухим кварталам Фив истощили силы Тахосер. Ее нежное тело было разбито усталостью, и скоро ее длинные ресницы опустились двумя черными полукругами на щеки, окрашенные лихорадочным румянцем. Наступил сон, тревожный, беспокойный, полный странных грез и грозных галлюцинаций. Во сне она нервно вздрагивала, и отрывистые слова, имевшие связь с ее разговором во сне, слетали с ее губ.

Сидя у изголовья ложа, Рахиль следила за переменами в выражении лица Тахосер, тревожилась, когда в чертах больной отражалось страдание, и успокаивалась, когда к ней возвращалось спокойствие. Тамар, сидя против своей госпожи, также наблюдала за дочерью жреца; но в ее лице было меньше доброжелательства. Низменные инстинкты можно было прочесть на ее низком челе, стянутом широкой повязкой израильского головного убора; ее глаза, блестящие, несмотря на преклонные годы, блестели любопытством из темных орбит; костистый нос, крючковатый, как у хищной птицы, казалось, чуял тайны, и ее губы безмолвно шевелились, как будто приготовлялись к вопросам.

Ее крайне интересовала эта неизвестная, подобранная у дверей хижины. Откуда она? Как здесь очутилась? С какой целью? Кто она? Такие вопросы задавала себе Тамар и не находила удовлетворительных ответов. К тому же она, как и все старухи, имела предубеждение против красавиц: и по этой причине Тахосер ей не нравилась. Только своей госпоже верная служанка прощала красоту, и на эту красоту она смотрела как на свою и с гордостью и ревниво относилась к ней.

Так как Рахиль хранила молчание, то старуха села возле нее и, мигая глазами, темные веки которых опускались и поднимались точно крылья летучей мыши, она сказала тихо, по-еврейски:

– Госпожа, я не жду ничего доброго от этой женщины.

– Почему так, Тамар? – ответила так же тихо и на том же языке Рахиль.

– Странно, – продолжала подозрительная Тамар, – почему она лишилась чувства именно здесь, а не в другом месте.

– Она упала там, где заболела.

Старуха с сомнением покачала головой.

– Или ты думаешь, что она не лишилась чувств в действительности? – спросила возлюбленная Поэри. – Парасхит мог бы разрезать ей недра острым камнем, настолько она была похожа на труп. Угасший взор, бледные губы, бесцветные щеки, неподвижные члены, кожа холодная, как у мертвеца, – все это не могло быть притворным.

– Без сомнения, нет, – ответила Тамар, – хотя есть женщины достаточно ловкие, чтобы притворяться с какой-нибудь целью настолько сходно, что могут обмануть даже самых проницательных. Я думаю, что эта девушка действительно потеряла сознание.

– На чем же основываются твои подозрения?

– Каким образом она очутилась среди ночи в этом отдаленном квартале, обитаемом только бедными пленниками нашего племени, которых злобный фараон заставляет изготовлять кирпичи и при этом не дает им даже соломы для их обжигания? Какая причина привела египтянку к нашим жалким хижинам? Почему ее одежда была мокрой, как будто она вышла из бассейна или из реки?

– Я этого не знаю так же, как и ты, – ответила Рахиль.

– А если это соглядатай наших врагов? – сказала старуха, и ее глаза сверкнули ненавистью. – Подготовляются великие события; кто знает, не проведали ли о том?

– Как может больная девушка повредить нам? Она в наших руках, слабая, одинокая, почти умирающая! Притом мы можем, при малейшем подозрительном признаке, удержать ее в плену до дня освобождения.

– Во всяком случае, нужно ее остерегаться. Взгляни, как нежны ее руки.

И старая Тамар приподняла одну из рук спящей.

– Почему же нежность ее кожи может быть нам опасна?

– О неблагоразумная юность! О безумная юность, ничего не видящая и доверчиво идущая в жизни, не помышляя ни о каких западнях, ни о терниях, скрытых в травах, и о горящих угольях под пеплом и готовая ласкать гадюку, принимая ее за ужа! Пойми, Рахиль, и открой свои глаза. Эта женщина не принадлежит к тому сословию, облик которого она желает принять; ее палец не стал плоским от нити веретена! Эта рука, умащенная благовониями, никогда не работала; эта бедность притворна.

Слова Тамар, по-видимому, оказали влияние на Рахиль; она стала рассматривать Тахосер более внимательно.

Лампа бросала на нее трепетные лучи, и чистые формы девушки, объятой сном, обрисовывались в желтом свете. Рука, которую приподнимала Тамар, еще лежала на шерстяном полосатом покрывале и рядом с темной тканью казалась еще белее; браслет из сандалового дерева у кисти руки, грубое