Пасмурное утро - Цилия Лачева

Донка шла по середине улицы, вытирая лицо рукой — то ли от слез, то ли от дождя, но оно было совершенно мокрым. Во рту стояла противная горечь, словно она выпила отраву. По привычке Донка направилась к вокзалу, вошла в пустой зал ожидания. В углу, опустив голову, сидел щуплый мужчина в потертом пиджачке. Было в нем что-то такое знакомое, что Донка остановилась и присмотрелась. Мужчина повернул голову, и она узнала Иванчо. Без тени удивления, как много раз под липой у совета, поинтересовалась:

— Меня ждешь?

Иванчо как всегда ничего не ответил. Но она знала, что ради нее он приехал в город в битком набитом поезде и вот теперь сидит в пустом зале ожидания. Она села рядом с ним на скамейку, вытерла нос и всхлипнула.

Иванчо вытащил из кармана булочку.

— На, поешь!

Донка взяла булочку, но есть не стала, просто не могла разжать челюсти.

— Снимут меня, Иванчо, — проговорила она. — Не любят меня люди, крута я…

— Крута… — подтвердил Иванчо, и она с удивлением взглянула на мужа.

— Разве за это снимают?

— Снимают. Раз того народ хочет…

Донка открыла было рот, чтобы напомнить, как она собственной жизни не щадила ради этого народа, но промолчала, изумленная тем, что и ее Иванчо, преданный ей до гроба, пошел против нее. Она вся сжалась в комок и больше не произнесла ни слова. Молчала она и в вагоне, смотрела в окно и думала о своей преемнице. Злоба, клокотавшая в ней, как кипящий деготь, начала остывать. Она прикидывала, рассуждала, кроила, закусив губы. Можно обратиться в высшие инстанции, слава богу, есть такие в стране… знают, кто она такая, каковы ее заслуги. Если потребуется, она может пойти учиться — еще не стара, ум острый, как бритва. Школу закончит, потом экономический факультет, пропади пропадом эта наука… Нет, она еще не показала всего, на что она способна. Еще будет чему удивляться людям, будет за что ее хвалить.

Первым человеком, которого она встретила, была доярка Божана. Мелкими, как у послушницы, шажками она семенила на ферму, в руке у нее белел узелок с едой. При виде председателя она остановилась в нерешительности. Донка вскинула голову, решив гордо пройти мимо и всем своим видом показать, что ничего не может сломить ее, что она еще молода и сильна, хотя такие как Божана готовы ее живьем в землю закопать. Поэтому она очень изумилась, увидев рядом с собой доярку и услышав ее поразительно мягкий голос:

— Ты уж извини, председатель… На то мы и люди, чтобы указывать на ошибки. Помогать. Жизнь течет, как вода, уносит муть…

Она помолчала и глухо добавила:

— А за то, что ты не выставила меня на позор, спасибо…

И она пошла, красивая, как ясный день. Донка постояла, задумавшись о чем-то, потом прикрикнула на мальчонку, плескавшегося под краном и изрядно вымокшего, подняла с земли чью-то брошенную мотыгу, осмотрелась зорким всевидящим взглядом и направилась к сельсовету.

Синий лес

И погода, и час были неподходящими для такой дороги — да никто и не заставлял ее идти на молочную ферму, до которой было целых семь километров. Однажды она уже ходила туда. Это было зимой. Тогда промерзшая, твердая, как железо, земля звенела под ногами, а на полпути ее подобрала какая-то попутная телега… Теперь же она внимательно вглядывалась в колею — она, как на зло, забыла очки, склизкая грязь густым тестом липла к туфлям. Иногда она останавливалась, поднимала голову и смотрела на усыпанную соломой дорогу, на побелевший придорожный бурьян. Далеко вперед убегали столбы, они сипло, простуженно гудели, все время на одной и той же струне. Дикую музыку издавали и голые холмы, и каменистая земля, и потемневшая крыша одинокой мельницы. Эта музыка настойчиво сопровождала ее, вызывала какое-то тягостное настроение хотя в двадцать два года имеются все основания быть счастливым. Девушка ступала неловко, внимательно глядя под ноги, и с удивлением думала о том, как быстро она окунулась в водоворот сельских будней. Город появлялся только во сне, запутанный, необычный, одним словом такой, каким и положено ему быть в сновидениях. Сейчас он где-то за горизонтом, их разделяют холмы, облака и леса, рвутся сердечные нити, связывающие ее с людьми и с тем старым угрюмым зданием, которое так не соответствует понятию «Консерватория». Она шла и представляла себе сказочный синий лес, где с ветвей, как мох, свисают почти невидимые сердечные нити. Ветер раскачивает их, но они безмолвны, потому что никто еще не играл на оборванных струнах.

Ее нагнала телега, которой управляла сидящая на соломе баба. Поравнявшись с девушкой, она придержала лошадь и крикнула сердечно и весело:

— Давай-ка садись!.. Не привыкшая ты по нашей-то земле ходить. Дай ручку — какая она нежная, в аккурат для пианино…

Телега покачивалась, и в такт ей, как маленький плот, покачивался тюк соломы. Девушка перехватила дружелюбный, добрый взгляд женщины — ее дочь училась у нее в классе. В этом большом селе была своя музыкальная школа со старым пианино, на котором темнели старинные медные подсвечники. Женщина была дояркой, читать толком не умела, а дочь ее училась играть на пианино… Убежит дочка — здесь места для музыкантши нет. Девушка улыбнулась чуть-чуть злорадно: выучится сельская детвора, а потом сбежит из села — музыка выгонит. Девушка вздохнула — она мечтала о маленьком кабинете со стеллажами до самого потолка, мечтала о встречах с людьми, у которых чистые, холеные руки, мечтала о разговорах, полных тонкого скрытого смысла, мечтала стать композитором — два года назад одна ее небольшая пьеса для фортепьяно и виолончели получила премию. Два года… А может быть, двадцать… или двести лет назад…

Женщина заговорила о коровах — плохо было с фуражом. Председатель звонил по телефону в соседний округ — обещали помочь. Иногда сосед милее брата. Девушка отвернулась, жуя соломинку и глядя перед собой. Эта доярка никогда не поймет ее, и это в порядке вещей. А ей совершенно чужды разговоры о коровах и фураже. Хотя коровы и фураж и являлись той материальной базой, на которой рос синий лес, населенный духами музыкантов.

— Тебе нужно побольше молока, — сказала женщина, — и ботинки купи…

И в самом деле ей нужны были простые баретки, чтобы одевать их на шерстяные чулки. На доярку были надеты две пары таких чулок, и ее ноги в них казались толстыми и неподвижными. Девушка не представляла себя с такими ногами, словно вылепленными из глины. Она сунула руку в солому — солома была теплой и влажной, наверно, в птичьих гнездах после