Пасмурное утро - Цилия Лачева

дождя тоже так же тепло и влажно. С высоты телеги было видно все поле. По небу плыли розовые перышки облаков — наверно, это ангелы чистили свои крылья… На горизонте показался лес, обыкновенный деревенский лес — словно взъерошенная лисья шкура. Мелькнуло что-то зеленое — видно, расположенная на припеке полянка. Столбы подхватили звучащую в голове девушки мелодию, майскими жуками загремели контрабасы. Крестьянка ничего не слышала и молчала. Не всем дано мечтать о чем-то большем, чем фураж.

— Тебе нужно пить молоко, — опять повторила женщина. — Буду тебе посылать с моей Стефаничкой. У нас есть корова.

Девушка ничего не ответила — она даже не слышала обращенных к ней слов, а продолжала прислушиваться к зарождавшейся в ней музыке. Музыка была сильной и всеобъемлющей, она была пронизана одним единственным тоном, звучащим из синего леса избранных. Потом появились другие тона, вызванные первым, они послушно заняли свои места и слились в единый аккорд — мягкий, глубокий, он эхом отозвался в девушке, как в пещере. И когда она вся напряглась в ожидании продолжения, телега резко остановилась. Прибыли на ферму.

— Иди, — сказала женщина, — подожди нас в комнате. Кончим дела, придем.

Комната была холодной, со стенами, выкрашенными в красный цвет. Из гипсовой, верно, купленной на ярмарке вазочки в форме сердца торчала веточка базилика. Кроме того, в комнате стояли большой, новейшей модели приемник с проигрывателем. На нем было выгравировано: «Подарок передовому коллективу». Все в нем скрипело и потрескивало от холода, пахло влажным деревом. Девушка присела на корточки, вытащила пластинки в слипшихся обложках, затем выбрала одну пластинку и положила ее на диск. Девушка страдала близорукостью, к тому же все время забывала дома очки, но в музыке она разбиралась и могла узнать автора, не глядя на обложку… Чайковский — маленькая пьеса для фортепьяно. Сначала она слушала, сидя на корточках, потом выпрямилась, засмотрелась в окно. Быстро наступал вечер, воздух казался синим. Она впервые видела этот синий двор, по которому сновали люди; с полей возвращались сказочные синие телеги, около одной из таких телег шел человек с фонарем. Она увидела и Стефаничку, девочка несла ведро. Помогала матери. Музыка уже шла не из полированной коробки, а рождалась в этом синем дворе, словно именно его видел Чайковский… Девушка опять услышала в самой себе те же аккорды, что сопровождали ее в дороге. Они сгущались, занимали свои места в воображаемом нотном стане, словно маленькое невидимое войско, повсюду верно следующее за ней. Девушка опустила голову и заплакала — может быть, оттого, что была одинока и еще никого не любила. А может быть, музыка, звучащая в ее сердце, заставила ее наяву увидеть синий лес, он раскинулся на сельском дворе и совсем не был пустынным и населенным духами… Чайковский возродил в ней ее скромную и тихую музыку, и она понеслась вместе с фонарями и ведрами по своему неведомому пути…

Вдохновение

Автомобиль был старый, с разбитым кузовом, слепым на одну фару. Но секретарь райкома предпочитала на нем объезжать район — этот одноглазый ветеран напоминал ей о далеких годах коллективизации, когда она дремала в кабине, закутавшись в шоферскую куртку. Дело было не только в привычке. Старый газик геройски преодолевал трудности проселочных дорог, легко взбирался на кручи — серый, ободранный, настоящая черепаха.

Секретарь взглянула налево — созревала пшеница и отдельные участки желтели, как отмели среди бескрайнего зеленого моря. Она знала эти поля еще с тех времен, когда они походили на залатанную юбку батрачки. Справа шумела река, некогда тихая, тенистая. Сейчас и она, и оросительные каналы отражали яркий свет летнего дня, слепили сухие усталые глаза. Спинка сиденья нагрелась, и секретарь старалась к ней не прикасаться. Пахло бензином и еще каким-то особым запахом, сопутствующим жатве. На повороте солнце осветило затылок шофера — волосы у него были седые. «Когда ж это он успел поседеть?» — удивленно подумала секретарь. Шофер недовольно пробурчал:

— Опять затарахтел… как молотилка.

Секретарь уселась поудобнее, сиденье скрипнуло. Она оперлась щекой о ладонь и закрыла глаза.

Час назад кончилось совещание, за которое она была ответственна. Прошло оно вяло, неинтересно. А ведь секретарь готовилась к нему больше месяца. Доклад выслушали с безучастными лицами. Зачитывая его, она старалась не смотреть в зал — здесь, под взглядом сотен глаз, она чувствовала, что ее доклад — костер, который не горит, а тлеет. Первый секретарь окружного комитета подошел к ней во время перерыва и сказал:

— Нам нужно встретиться, Петра… поговорить.

«Петра»… До последнего времени он называл ее Петричкой. Она ответила ему холодно:

— Я сама уже несколько дней тебя разыскиваю. Ухожу с партийной работы. Есть серьезные причины.

Пятнадцать лет они жили одними заботами, одними радостями. Не спали во время очередных кампаний, без слов понимали друг друга. Их связывала та крепкая, глубокая любовь, которая свойственна людям, посвятившим жизнь великому делу. Но сейчас первый секретарь все выше поднимал брови и даже разводил руками. Он был безукоризненно одет, в белой рубашке, тщательно выбрит. Глаза его были холодны и прозрачны, как горная река.

— Какие причины?

Их окружили люди, и она отошла. «Причины? Устала, хочу отдохнуть — хотя бы год. Нет вдохновения, не по душе больше партийная работа. Работаю с первых дней народной власти, а до этого гоняли из села в село. Сначала били словами, потом прибегали к орудиям пыток, созданным специально для коммунистов. Сломали руку. Молода была — все выдержала, а сейчас тяжело переносится даже усталость. Да, пошлю письмо — есть вещи, о которых писать легче, чем говорить…»

Шофер нажал босой ступней на педаль акселератора. Машина была для него вторым домом. Его майка вылиняла от пота. Петра отвела взгляд — ей стало неприятно, что он так себя запустил. И машина старый драндулет, да и сама она… Боже, какая жара! Ни ветерка. Металлические части накалились. В комнатах куда прохладнее.

Вот уже год, как она сидит в своем кабинете. Получает директивы, к точно, пунктуально их выполняет. Велят написать доклад — она пишет. С людьми встречается только на совещаниях и конференциях.

— Уходите, значит? — услышала она голос шофера. (И откуда он узнал?)

— Ухожу — твердо, без колебаний ответила она. — С завтрашнего дня буду по утрам поздно вставать. Я нужна дома… Отвезешь письмо секретарю окружного комитета…

— Эх, женщины! — шофер добродушно засмеялся, его скрюченные пальцы, похожие на лапки паучка, нажали на клаксон. Забредшая на дорогу корова отбежала в сторонку.

— Женщины! — повторил шофер, на этот раз со вздохом. Он был старше Петры, возил ее вот уже десять лет и потому позволял себе разговаривать таким тоном. — Вот и моя ждет не