Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

рисовать. А ещё предложил поставить навес, чтобы непогода не мешала. Ну а заодно сложил и простенький очаг, натаскав с задов бани старых кирпичей, а из оврага – деревенского карьера – глины. Приедут новые волонтёры, сварят сами, а кухня – вот она.

Глаза и руки сына искали работы. Ульяна попросила его сделать мольберты; но не те, классические на треножниках или подставах, а простейшие: крепкий еловый кол, на нём – прямоугольник фанеры, а на фанере картон или лист ватмана.

– А зачем это? – уточнил Сергей, когда сколотил первый такой мольберт. – Если вбить кол даже до половины – до листа и то не всякий дотянется…

– Верно, – кивнула Ульяна. – Но мольберт этот не для людей…

– Для кого же?

– Живописцем будет… – Ульяна сделала почти театральную паузу. – …будет ветер.

На сей раз Сергей не переспросил, а вскинул брови, дескать, поясни.

– Есть штативы, напоминающие автомобильный «дворник». Вместо щётки в них крепится маркёр, или фломастер, или даже несколько карандашей. Двигаться они будут от малейшего порыва ветра. Расставим мольберты по самым открытым местам и – «Извольте, маэстро Аквилон, пожалуйста, мэтр Шелоник!»

Сыну затея матери понравилась. Он изготовил полдюжины таких мольбертов и вкопал их в облюбованные ею места. Только хмыкнул напоследок:

– А может, ветер и стрелять научить? Вот также ствол приладить, и пусть по мановению ветра палит в белый свет, как в копеечку. Авось, и попадёт…

Ульяна не ответила, только беспокойно посмотрела на сына. Как он изменился! Ничего ведь не осталось от вихрастого мальчишки, каким она вывезла его с родины. И тут опять заныло в груди: что же она наделала?!

Перед отъездом, чтобы как-то умягчить сыновье сердце, Ульяна показала фотографии Лариски. Сначала хотела открыть на мониторе – в ноутбуке скопилось множество. Но потом извлекла пачку отпечатанных и отобрала те, на которых, по её представлениям, не было показных взбалмошности, самодовольства и неприкрытого торжества. Сергей просмотрел снимки молча, на лице не отразилось никаких эмоций. Надо же, как он научился владеть собой! Даже по глазам не прочитаешь!

– Возьми, если хочешь, – предложила Ульяна. – На память…

Сергей вновь взял один снимок. На переднем плане стоял Гарри – муж Лариски. На нём была форма не то шерифа, не то национального гвардейца. Такие фото – в сомбреро и пончо, в рванине пирата или перьях индейца – делают на всех широтах земли, особенно на пляжах. Они вызывают улыбку, у одних снисходительную – чем бы дитя ни тешилось… у других добродушную. Сергей не улыбнулся. Он вытянул снимок на длину правой руки и прищурил левый глаз. Рука при этом не дрожала.

Тут Ульяна уже не мешкала:

– Куда теперь, сынок?

Сергей достал из кармана компактный атлас и раскрыл развёртку Африки.

– Сюда. – он ткнул пальцем посреди континента.

28

Предваряя приезд шведской делегации, в деревню, видимо, по поручению свыше, наведались чиновники из района. Закопёршицей тут была дородная неопределённых лет особа, о коих говорят: кровь с молоком. Этак по-свойски, но не нарушая некой дистанции, она сказала, что хотела бы поделиться недавними впечатлениями. В конце июня она побывала в командировке в Ленинградской области, и ей приглянулась идея «живой деревни».

– Представляете, – обратилась она к собравшимся в клубе сельчанам. – Одно хозяйство, а в нём несколько звеньев. Приезжают гости. Одно звено пироги печёт и угощает их чаем. Другое звено баню топит. На повети рыбацкой избы хозяин с подручными показывают старинные способы ловли…

При этом ораторша кивнула мужику, с нею прибывшему, и тот принялся перечислять снасти и их детали: мерёжа, бредень, кибасы, ботало…

– Вот-вот, – вновь перехватила бразды правления районщица. – И так далее. Правда, интересно?

– Дак чего на пальцах-то показывать! – Нать ловить, тогда и смекнут, – встрял подвыпивший мужичок, новый доможил Манефы Гаревских.

– А и то, – тут же согласилась районщица.

– Да, – пробухтел прокуренно другой мужик. – Дадут вам бреднем ловить! Скажите ещё – невод раскинуть… А рыбинспекция!

– Договоримся, – повела могучей рукой чиновница. – Лицензию оформим на весь сезон. И можем одно звено на реке поставить. Совместная с гостями-туристами ловля, а потом уха…

– Из петуха, – прокукарекал поддатый доможил, но его не удостоили вниманием.

Только Степанида, бывшая доярка, ровня Раечки, отвернувшись на реку, глухо обронила:

– Ране звенья по пожням да наволокам. Весной – навоз на поля, летом – сенокос в дальних чищенинах. А теперь, стало быть, пьянь разводить под ушное…

– Во-во! – хмыкнула Катюня, Манефина сестра. – С девахами заезжими…

– Ну, зачем вы так, – с кокетливой укоризной – губки бантиком – сказала чиновница.

– Кто она? – коснулась Ульяна плеча Манефы.

– Да Танкетка, – ответила, не оборачиваясь, Манефа. – Ране в комсомоле руляла. Танька Рукосуева. Из заречья она…

– Каждая ваша изба, – Танкетка пальцем потыкала вокруг, – для приезжего – неведомый мир. Ой… – она припоминала услышанное на стороне слово. – Ойкумена. Предметы быта, утварь, сельхозинвентарь… Вот скажите, у кого есть хомуты, бороны и… что там ещё? Что было век назад?

Ульяна давно устроила на повети целую экспозицию. По одну стену стояли дровни, старые расписные сани, тележные колёса, на вешалах висели хомуты, дуга, упряжь, чересседельник, вожжи… По другую – вилы всякого вида и назначения, грабли, топоры, пилы – лучковые и поперечные. А ещё был рыболовный раздел – сети, мерёжи, каменья-грузила, оплетённые берёстой, берестяная же поплавь… Много было всего в Ульянином хозяйстве. Хотела было отозваться, да почему- то смолчала. Что-то не то слышалось в речах заезжей чиновницы.

* * *

Через неделю в деревню пожаловала представительная делегация. Верховодили здесь чины из области, следом шли районщики, а замыкали процессию три шведские дамы, представительницы межправительственного фонда «Меридианы сотрудничества». Сопровождал иностранок переводчик, крупный румяный и улыбающийся мужчина, русский, выпускник филфака ЛГУ и, как оказалось, едва не сокурсник Кайи. Мир тесен.

Первое слово дали гостям. Дамы говорили о сыроделании, о породах доходных коз, о льноводстве и ткачестве, то есть о многом из того, что испокон веков водилось в русской деревне, да веяниями отошедшего века – увы – повыветрилось. Переводчик, звали его Валерий, доводил выступления подробно, иногда задавал дамам дополнительные вопросы, а затем давал уточнения на русском.

Потом слово молвила Танкетка. Она снова завела речь о «живой деревне», не чувствуя, что её представления о живом напоминают пьесу, которую предлагала ставить ежедень вот этим жёнкам да мужикам. Станиславского только не хватало. Усмешливый ропот она не чуяла или пропускала мимо ушей. Будет небольшой доход, уверенно твердила Танкетка, – будут и инновации. Это словцо она катала на все лады и склоняла его, как ляжет на язык: инновации, и инновация, возможно, имея в виду иностранные субсидии, и даже