По грехам нашим - Борис Федорович Споров

от казармы-общежития, где периодически переселяются из угла в угол, где утром в туалет очередь, вечером – в кабину душа, а зимой вонь – дышать нечем. Можно бы, наверное, и по-человечески…

Опустив взгляд, Калюжный помолчал, а когда восклонился, то, усмехнувшись, предложил:

– Давай, Илья Борисович, чай пить…

* * *

– Ты же умный человек, неужели не понимаешь логику семинаристского быта? Во-первых, тяжелый быт – это тоже укрепление воли и терпения – на будущее. Во-вторых, испытание на прочность, а благоустроенный быт в данном рассмотрении даже вреден. Ведь лучше, если отсеются первокурсники и даже второкурсники, чем половина выпускников уйдёт в светскую жизнь. Здесь не общеобразовательная школа, здесь готовят церковнослужителей. А тяжелый быт вытесняет случайных людей. Отсюда должны выходить преданные люди. А зайди в келью к монаху – посмотри его быт и стол! Он весь в молитве. Таковы православные христиане…

И если ты не поймёшь, что весь быт в семинарии – десятое дело, а первое дело – духовное возрастание, знай: тебе не дотянуть и до второго курса.

* * *

– Вы говорите, что для семинариста любая служба в храме, любое участие в службе, пение на клиросе – наука, постижение, литургика на практике. Со всем этим я могу согласиться и соглашаюсь. Все службы и молитвы семинарист обязан знать – это как один из главных академических предметов… Но даже в связи с этим не могу понять ежедневные послушания… Приказывают делать то, что и не надо бы делать или не к спеху. Лишь бы загрузить? Да семинарист и без того занят по горло…

Настроение было неплохое, впереди полчаса свободных, наверно и поэтому Илья естественно улыбался. А Калюжный хмурился.

– Послушание, Илюша, вообще сложный для понимания и даже спорный вопрос… Почему? По очень простой причине: «послушание», считают, из монашеской обоймы. А в миру, и в семинарии неопытные первокурсники нередко послушание воспринимают как приказ, как порабощение. Ложное понятие. Послушание – это корень смирения. Следовательно, исполняя послушание, послушник обретает смирение, без чего нет ни веры, ни церкви. А в нашем случае это даже не послушание, а самообслуживание. И без самообслуживания в духовных школах нельзя. Представь только: запустили в академическую ограду сотню Посадской обслуги. Это на корню вырубить не только действительное послушание, но и элементарную дисциплину, распорядок, да и нравственность…

– Павел Осипович, а не слишком ли много этого, – Илья щурился и пощёлкивал большим и средним пальцами руки, – ну, подчинения, принуждения, послушания, неустройства в быту, да и не только в быту…

– Понял. По-моему, не слишком. Да и не всю жизнь оставаться семинаристом. А закваска на всю жизнь. И не ты на неё будешь работать, а она на тебя…

– Надо подумать, подумать…

И Илья поднялся на ноги: время истекало, пора спешить – на послушание.

– Подумай, подумай, и сюда что-то отложи. – И Калюжный, холодно усмехаясь, постучал запястьем руки по груди семинариста Крона.

* * *

– А знаете, Павел Осипович, я вот подумал: и зачем нам всё это – и мне, и вам, и другим… нашим? – Илья вяло усмехался, и глаза как будто сонные, в унынии.

– Ну, братец, прежде – кого считать «нашими», а потом уж – «зачем?». Первые наши, скажем, по крови, а вторые – по вере. О вере ты и говоришь: зачем всё это?..

– Нет, – возразил Илья, – не так. Сменил веру – верь в своём углу. Но зачем сюда, в монастырь, лезть: в семинарию, в академию – во всё это. Живёшь, и живи в своём курятнике.

– В таком случае и ты ответь мне на вопрос: почему же в душе твоей образовался вакуум? Почему уныние и разочарование?

Илья невесело усмехнулся:

– О, если бы я знал!.. Может, и причина рядом…

– Может быть… Но для меня «наши» и те и другие. И вера одна, от Моисея, и Христианство всё та же – наше. В это я твёрдо верую. И «это» мне нужно – не только для себя, но и для тех – как ты их называешь – «наших». Я хочу, чтобы и наши покаялись, крестились и шли бы за нашим Христом. В конце концов так и будет, но хотелось бы не в последний день и не сто сорок четыре тысячи… А чтобы влиять на своих, надо духовно возвыситься, не только получить соответственное образование, но и возмужать в вере… Иначе заклюют.

Калюжный умолк, казалось, тоже погрузился в уныние. Однако неожиданно засмеялся:

– А ведь наши жиды, как хохлы упрямые! Попробуй, стронь с места, когда он у власти или на золотом тельце сидит – такой ли визг поднимет, все свои права вспомнит, но не вспомнит о правах другого… Вот об этом я и думаю изо дня в день: как стронуть с места… – Он не договорил и с удивлением переключился: – А ты, Илья Борисович, что это аж в лице изменился? Что так смутило?

– Зачем жидами-то крыть? Достаточно, что нас кроют, – еле выговорил он в гневе.

– О, какой ты современный! – И вновь засмеялся. – А ведь сотни лет нас и называли жидами – и нет в этом ничего оскорбительного, как и для украинца – хохол… Это в силе уж мы губы чванливо надули: как это так – Богом избранных жидами!..

– И всё-таки лучше не надо…

Словно туча нахмурился Илья.

– Если это серьёзно, то не будем. – Калюжный так и пронизывал Илью пристальным взглядом, отметив: «А это характер, в маму наверно. Она у них властная». А кстати, мы ведь и «жида» заслужили…

* * *

– За что «жида» заслужили? – Калюжный, как будто вспоминая, сосредоточился. – В общем, за многое. Прежде всего, за ростовщичество, которым сегодня опутан весь мир. Во-вторых, я уж не говорю о революциях и красном терроре. Ведь истребили правящий класс, духовенство; порушили церковь, православных загнали в катакомбы. Всё это уже история… А сегодня: новое разграбление государства, так что и власть, и капитал оказались в руках «наших», но это так, на поверхности плавает, а за кадром – Великий Израиль… Идея, но последняя.

– А ведь это похоже на анекдот: в кране не было воды – виноватые жиды…

– И так случается – по анекдоту…

– А где же истина: и во́лоса не упадёт без воли Бога?

– Ты прав. Православные христиане понимают и не мстят, обвиняя во всём себя, мол, по грехам. Многое не вмещается в нас… А если бы иначе, всех бы нас давно перестреляли. А то ведь заметь: ни одного «жида» за время перестройки и до сего дня не убили. Евреи