Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова

За окном крупными хлопьями пошел снег.

Где-то между «друзьями» и «больше, чем друзьями» остался висеть незаданный вопрос. И ёлка – та самая, жалкая, спасенная от участи дров – теперь стояла в углу, тихо мигая своей единственной гирляндой.

Как напоминание.

Как обещание.

– До встречи в новом году, – прошептал Кир.

Утром, когда Кир вышел на крыльцо, его взгляд упал на машину. Снег слегка припорошил разруху, но не скрыл ее полностью. Кир увидел вспоротые шины. Он медленно подошел, стряхнул рукой пушистый снег с капота. Увидел похабный символ. Он замер. Он не выругался, а просто обернулся и медленно обвел взглядом заснеженную, безмолвную улицу. Улица была пуста. Но Кир чувствовал на себе тяжелый, ненавидящий взгляд. Где-то из-за угла, из-за забора…

Крест наблюдал. Ждал его реакции. И Кир дал ее – не стал материться или звонить в полицию. Медленно, очень четко повернулся в ту сторону, откуда, как он чувствовал, исходил этот взгляд. Потом согнул руку в локте, изобразив пальцами пистолет. Он выпрямил руку, прицелился и «выстрелил» в ту самую пустоту. Беззвучно, одними губами, произнеся: «Бам».

Послание было принято. Война продолжалась. Первый выстрел в новом году сделал Крест. Но Кир дал понять, что ответит.

Глава 17. Доброе утро, Лена!

После внезапно-счастливого Нового года наступило непонятно-напряженное затишье. Кир и Лена не виделись, даже случайно не пересекались на улице. Телефон молчал. Уже подходили к концу каникулы.

Проходя мимо церкви, Кир заметил бабу Нюру. Она стояла, погруженная в свои мысли, и просто смотрела на позолоченные купола, не крестясь, не кланяясь.

Кир подошел.

– Здравствуйте, Анна Тимофеевна!

Старушка вздрогнула и обернулась.

– Ох, ты! Напужал, ирод! Какая я тебе Анна Тимофеевна, ты с собеса, что ль?

Кир невольно улыбнулся.

– Да я просто… здравствуйте!

– А… Ну, здравствуй, коли так. Баба Нюра я, так и зови… привыкла уж… И не выкай мне.

– Хорошо. Ты со службы?

– Не-а, не верующая я, – она махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху.

– Тогда не понимаю… Что же ты тут делаешь?

– А так… Сызмальства-то меня к Богу так и не приучили, да и церкву эту нашу еще задолго до войны-то раскурочили. Старухи все в соседнюю деревню на поклон ходили. Баба моя меня ма́лую, бывало, с собой брала. Там меня втихаря и скрестили. Но веры во мне так и не зародилось…. А уж после того, как Ванечку моего, сыночка, душу безвинную, вместе с мужем река забрала… и вовсе… Зачем он мне, такой бог, коли деток малых забирает?

– А как же сейчас в церковь ходишь, если не веришь? – Киру было интересно разговаривать с бабой Нюрой. В таких разговорах для него всегда открывался сокровенный кусочек настоящей, неизвестной жизни, скрытый от посторонних глаз. Было в ней что-то… ее хотелось слушать, не прерывая.

– А вот так… – Баба Нюра вздохнула. – Когда церкву-то пятнадцать лет назад восстановили, я пришла… Ну, пойдем потихоньку, дорогой-то и расскажу… – она медленно двинулась по тропинке, Кир последовал за ней.

– Вот, значит, пришла я, – продолжила старушка, – и стою, слышь, а зайти-то не решаюсь. Стыдно как-то. Я ж никогда в Бога не верила, а тут пришла… Зачем? – она пожала плечами, – Сама не знаю… Вышел батюшка, спрашивает: «Чего ж ты, матушка, не заходишь, на пороге стоишь?» «Неверующая я, – говорю, – вот и не захожу. Не знаю, можно ли…» А он мне: «Не только можно, а и нужно! Каждый в церковь за своим приходит, каждый свое находит. Бог он один, а дороги к нему разные. Иди, дитя мое, не бойся». И с того дня стала я, Кирюш, ходить сюда. Не молиться, нет – никогда не молюсь, свечки не ставлю. А вот п-е-е-е-вчие… певчие – то другое. Просто стою или сижу, слушаю их. Как запо-ю-ю-ю-т… я глаза закрою, и душа моя легкая становится, за голосами летит. Словно не было со мной горя никогда… Певчие-то: одна – то-о-оненькая, что былинка, голос высо-о-окий, чи-и-истый. Другая – маленькая, полненькая, поет пониже, глаза закрыла… А как сольются голоса, как полетят под самый купол – вот где благодать… А у каждой, чует мое сердце, своя боль, свой крест тяжелый. А поют – заслушаешься! Ангелы, да и только. – она снова покачала головой и посмотрела на Кирилла. – А колокола-а-а… – голос ее внезапно смягчился. – Это ж, милок, совсем другое дело. Певчие – они слух ласкают, а колокола… в самое нутро пробираются. Как ударят на закате, к вечерней-то… в осеннюю сырь, когда туман стелется – звон мокрый, тяжелый, густой-прегустой. Идет от самой земли, будто не с колокольни, а из-под ног… И несет тебя этот гул, качает. Все мысли-заботы как рукой снимает. Стою, бывало, под старой липой у паперти, капли с веток капают за шиворот, а мне хоть бы что. Слушаю и в груди отдается… А в морозец звон ч-и-и-и-стый такой, серебряный… над деревней легко летит, переливается… Слыхала, что в городах-то колокола электрические, кнопкой их запускают, – она презрительно хмыкнула, – а наши-то вручную, с душой. Звонарь у нас, Михалыч… Ой, душа у него израненная, так он в них всю свою боль и вкладывает. Всё внутри сжимается, точно неведомая сила тебя за сердце берет и трясет. Всю из тебя черноту вытряхивает. Стоишь, замерев, а кажется, будто сам летишь над землей, над хатами, над бедой своей… А потом, как смолкнут – на душе так светло-светло делается, словно тебя изнутри чистым полотенцем вытерли.

– Получается, всё-таки веришь, раз ходишь в храм-то божий, – с улыбкой заметил Кир.

Баба Нюра покачала головой.

– Нет, милок, не верю. В бога – нет. А в голоса… в голоса верю. В колокола… В то, что они душу мою больную исцеляют, отмывают, что ли. Вот за этим прихожу. Не за богом – за чистотой этой. Чтобы свою душу, заскорузлую, как старую картошку из погреба, на свет вынести, проветрить. Вот в это верю. В тебя вот верю, настоящий ты, хоть и хорохоришься все, пижон. – подмигнула ему баба Нюра.

Они шли не спеша, выглянуло солнце, снег искрился и скрипел под ногами.

– А всё, Кирюш, в жизни складывается по-разному. Кого судьба лупит, кого пряником кормит. Да и люди все каждый свое болеет… Вот, например, бабка моя, Матрена, отцова-то мать – ой лихая была. Она смолоду, слышь, роста была громадного, но тощая, что оглобля. А на лицо неловкая, да еще в детстве ее собака за щеку укусила, так шрам-то на пол-лица у ней и остался. Парни ее сторонились. Она и по характеру была жуть какая плохая – яд, чистый яд… Отец уж и забыл ее замуж выдать, а тут в деревню их конюх новый приехал – Мирон. Росточка м-а-а-аленького, но крепкий такой, что боровик, правда, хромый на одну ногу-то. Девки за его рост да хромоту на него тоже не глядели. Вот прадед мой, отец Матрены, и сженил их, Мирона-то с Матреной, сбагрил ее, слышь, сбыл с рук. И надо же такому случится, что полюбил Мирон Матрену-то, страсть как полюбил, а она его нет… Один только сын у них и ро́дился, отец-то мой. Бабака деда до себя не пускала, не хотела детей рожать боле. Так он, слышь, силой ее брал… вона как… И не пойдешь, и не пожалишься, ни отцу, ни матери – мужняя жена, знамо дело – терпи. Вот она и понесла от него еще-то раз. Страсть как не хотела она того ребенка. Чего только не выдумывала: и в бане-то горячей парилась, и кадушки тяжелые таскала, и с печки на живот прыгала… добилась своего, скинула ребенка. Да так тяжко скинула, что сама чуть богу-то душу не отдала. Детей боле не было у ей, так она того и хотела. Дед, тот все понимал. Со злобы-то бил ее смертно, лупцевал, чем под руку придется, вымещал на ней за нелюбовь ее. А сам до баб-то, о-й-й-й, какой охочий был. У него, слышь, как сверло-то промеж ног включится, – засмеялась баба Нюра, – так он и горазд окрестные деревни огуливать, что твой кот. Бабка ни деда не любила,